Флаг

Расцветал День Красной Армии. В разорванном лезвиями громовых залпов небе обугливалось в золоте знойное беспощадное зенитное солнце. Его пламенные лучи, словно японские камикадзе, таранили раскинувшееся внизу бессчётное войско песчинок. В этой пустыне, в этой дьявольской песочнице, точно под диском светила чернела советская погранзастава. На линии её маленького фронта растянулись две закамуфлированные баррикады, разделённые между участком колючих заграждений, окаймлённые по бокам двумя укреплёнными сторожевыми вышками. За баррикадами, укрытые песчаной насыпью, замерли в криогенном сне две раскалённые докрасна «сорокапятки», две старые сорокапятимиллиметровые пушки, оставшиеся здесь со времён давнишних оборонительных рубежей, прозванных «линией Федоровича», где славно работала гаубичная батарея полковника Березовского. Между двумя пушками из насыпи ровно, осанисто возвышался трёхметровый флагшток, на самой вершине которого гордо трепетало на жгучем, брызжущем хрустящим песком ветру кроваво-алое, как зарево коммунистического пожара, полотнище, отмеченное клеймом золотой звезды в углу, в центре которой колыхались серп и молот – гроза всего мира. Они намертво застыли на этом флаге, ожидая своего часа, когда враг будет скошен и прибит, как на советских подковах проклятые капиталисты галопом умчатся прочь. На флаг держал равнение стоящий чуть слева и позади от флагштока бородатый советский офицер с погонами майора на стальных наплечниках брони и импульсным пистолетом в болтающейся на ремне кобуре. Симметрично ему справа смирно вытянулся молодой сержант, с шеи которого свисал на верёвке разведбинокль, а с ремня – кобура с торчащей рукоятью. На площадке правофланговой вышки, сжимая верную снайперскую винтовку, притаился Юрий Мельников, советский стрелок, дослуживающий по контракту пятый год. На второй вышке, вжавшись в угол и испуганно вглядываясь в барханный горизонт, сидел юный призывник, якут Иван Северянин. Его автомат лежал поверх его колен. Его зубы стучали, и пульс отбойным молотком трещал в висках, заставляя веки чаще и чаще прятать под собой взгляд светлых глаз. Перед флагштоком стоял миномётчик Пётр Сидоренко с верным оружием, жерло которого шарило по небу, выискивая цели в пустом океане песка. На правом фланге между вышкой и баррикадой сидел с полными берцами песка советский призывник по имени Семён Грубин. Он с усилием сумел совладать с бешеным биением сердца, так что никто не знал о его страхах. Он сидел полубоком, откинувшись на баррикаду, смотрел вдаль и не отнимал ладони от горячих стальных осколочных гранат, связкой прицепленных к кожаному солдатскому ремню. Слева от него застыл возле пулемёта Василий Нестеренко, натянув ненужную по погоде ушанку на самый лоб. Рядом с ноги на ногу переминался ещё один призывник Арсений Дайбулат с пистолетом-пулемётом в руках. Его впервые командировали в зону боевых действий, и все его мысли были только о том, как рациональнее совершить славный подвиг, достойный ордена, прославиться на всю Красную Армию и при этом выжить. У соседней баррикады, отделённой от этой колючей проволокой, на центральной позиции притих, остро изнывая от жажды, стрелок Максим Кухта, а слева от него, возле другой вышки, ивановской, стоял высокий ефрейтор Андрей Другач, поигрывая, как куклой, старым «Калашниковым-174». Под давлением страшного гнетущего зноя каждый молчал. Заговорить сил не хватало, даже если страсть как хотелось. Но так было бы ещё хуже. Четверо ребят здесь были из одного батальона: Иван, Юрон, Макс и Василий служили у майора Ярошевича. Ещё пятеро были приписаны из другого взвода. Все десятеро встретились на погранзаставе двадцать третьего февраля. Каждый знал, для чего. Поэтому сказать было нечего. В очередной раз сержант поднёс к обожжённым глазам бинокль и присмотрелся к размазанным барханам. Его выцветшее лицо вдруг исказилось. Он выронил бинокль, обречённо посмотрев на майора. -Идут, - почти прошептал он. -Идут! – грозным басом выкрикнул майор Ярошевич. Красноармейцы взялись за оружие, припали к баррикадам, свелись на покатых обветренных склонах песчаных шапок. Из-за них показались свинцовые купола голов, потом и сами головы с горящими красными глазами. Слепя через прицелы солнечным блеском, по барханам к заставе шагали чёрные штурмовые киборги. В их электронных глазах не было души, только сервоприводы шипели, когда плоские шарнирные стопы погружались в песок. Сжимая в свинцовых кулаках бластеры и винтовки, они шли побеждать. И не было в нагруженных программами чипах ни капли сомнения, сострадания, жалости. Семён встал, схватился за гранату и обернулся. -Давай, Петруха! – воскликнул он к своему товарищу, - Давай, браток! Дай им пороху нюхнуть! Натянув на уши шлем, миномётчик забил заряд и навёл ствол. Взял немного упреждения и выстрелил. Выметнув тучу дыма, с грохотом, рёвом, а затем свистом снаряд взмыл и исчез за барханом, с которого только что сошёл отряд киборгов. -К бою! Огонь! – скомандовал майор, хладнокровно следя за трепыханием флага. Василий дал пулемётную очередь, и один киборг, простреленный дождём пуль, искрясь и дымя, свалился на спину. Одиночными застрочил Максим. Андрей забил очередями. Услышав треск оружия, Иван встал во весь рост, выставил ствол винтовки в амбразуру и выпустил десяток пуль. Ещё один киборг замер. Он застыл, в тот же миг его голова сорвалась, и грудой лома тот покатился вниз. Сибиряк осторожно взглянул сквозь бойницу. С флегматичным спокойствием Юрец нацелил винтовку и нажал на спуск. Одинокий хлопок прорвался сквозь хор очередей и прошил голову третьего киборга. Его багряные зори глаз увязли в мёртвой черноте, и он, качнувшись, свалился. Оставшиеся три киборга огрызнулись ответным огнём. Они, не сбавляя шагу, отвечали на очереди одиночными меткими выстрелами. Советы упали за баррикады, когда вражеские пули начали глохнуть в мешках баррикад. Киборги неумолимо шли на заставу. Советы отстреливались, взметая к их металлическим ногам фонтаны песка. Юра перезарядил винтовку и, задержав дыхание, выстрелил ещё раз. Четвёртый киборг застыл с погасшими глазами, простреленный в ранцевый гальванореактор под нагрудником, да так и остался стоять. Оставшиеся двое приближались к баррикадам. Уже над самыми головами у советов зажужжали осы-пули, такие же стройные и опасные. Иван снова припал к бойнице и выпустил очередь. Не стало пятого из штурмовой группы киборгов. Последний, растрачивая патроны на бессмысленный обстрел баррикад, подошёл к ним в упор. Его громадная фигура выросла на правом фланге заставы прямо перед Васькой и Арсением. Васька разжал хватку тяжёлых рук, чувствуя, что сейчас в глазах его потемнеет навсегда. Он спокойно простился со всем за жалкую секунду, пока киборг шарил сенсорами глаз в поисках приоритетной цели. Вдруг треснула очередь. Сорванная взрывом стальная голова отлетела прочь, а искорёженное выстрелами, искрящееся током лопнувших проводов тело опустилось перед самой баррикадой. В глазах Сени, выставившего дуло перед собой, застыл панический ужас, который быстро улетучился, как тот осознал, что произошло. -Сенька, - выдохнул Василий, посмотрев на него, - Ты герой! Арсений отмолчался. С того же бархана теперь спускалось отделение чужих. Эти злобные твари были намерены покончить с заставой. Арсений увидел их первым и твёрдо решил не проворонить свой шанс. Началась новая перестрелка. Из черноты пулемёта полыхнула искра. Вскрикнув, Василий выронил пулемёт и неуклюже упал на спину. Его пробитая броня и ворот гимнастёрки помутнели. Арсений вскрикнул и, забыв о битве, склонился над солдатом. И увидел, как гаснет огонь в стекленеющих глазах, как гаснет жажда жить вместе с самой жизнью. Вторая вражеская трель иглой впилась в баррикаду. Хлопнула снайперская винтовка. Один из чужих с простреленным скользким панцирем головы растянулся в песке, и вокруг него натекла широкая лужа густой липкой рубиновой крови. Выстрелил Максим Кухта, и сразу же второй чужой, взмахнув лапами, скрутился на склоне бархана. Соседний враг вскинул карабин и щёлкнул курком. Макс глухо вскрикнул и упал.Чужие били по баррикадам не жалея боеприпасов. Пётр снова жахнул из миномёта, и мина разорвалась в полутора сотнях метров позади нарушенного строя чужих. Запел неприятельский ручной пулемёт. Кровь брызнула из множества ран, и мёртвый Арсений беззвучно опустился подле бледного тела Василия. Коварный металл в один миг убил не человека. Он убил всё, что в нём жило. Снова щёлкнула винтовка Юры. Третий чужой закрутился в неестественной позе и лёг. Оставшиеся двое приближались к фронту заставы. Иван увидел снаружи грозную пугающую тень. Он отвёл предохранитель, взвёл затвор и высадил очередь. Четвёртый враг споткнулся и воткнулся острой клыкастой мордой в песок. Выдохнув, якут вынул из кармана складной нож и выцарапал на крышке ствольной коробки три штриха. Юрон выстрелил в третий раз, и после этого пальба стихла. Майор ни на миг не отвёл взгляда суровых прищуренных глаз от изгибов чернеющего флага. Передышка была короткой. Её хватило только на то, чтобы перезарядить стволы. На бархане показалась пятёрка горных рейнджеров. Они быстрым маршем направлялись к заставе с тем же заданием, что и у их проигравших бой предшественников. -Петька! – крикнул с вышки Юра, - Давай! Миномётчик чуть развернул дуло и выстрелил. Мина угодила точно куда надо. Два рейдера, смешавшись с поднятым фонтаном, скрылись в воронке под покрывалом песка. Оставшиеся три бежали вперёд. На бегу они открыли огонь по заставе. Андрей Другач вскинул автомат и выдал очередь. Пули ровной линией прострочили склон бархана. Горец с ручным пулемётом на миг остановился, прицелился и выпустил ленту по правому флангу. Завертевшись волчком, Семён с гранатой в кулаке свалился возле вышки. Спустя мгновение яркая вспышка взрыва поглотила весь фланг заставы. Иван зажал уши, оглушаемый потоками высокочастотного звука. Сквозь растёкшийся дым стали видны изувеченные обломки вышки, из-под которых торчала прижатая согнутая снайперская винтовка. Баррикада рассыпалась в гору плавленого песка. Окровавленное тело Петрухи-миномётчика в полыхающей гимнастёрке с запрокинутыми руками валялось на насыпи под флагом. От флага самого осталась лишь обгоревшая рваная чёрная тряпка, но звезда, серп и молот, как всегда, отчётливо виднелись, светили через все трудности и беды войны для созидателей нового мира и лучшей жизни. Сержант в ужасе лежал на земле, косясь на упавший в яму миномёт. Его, как и майора, спасла от осколков «сорокапятка», стоящая между ними и воронкой, на место которой перед взрывом упал подстреленный Семён. Сейчас только чёрные горящие клочки разбросало вокруг. Правый фланг заставы перестал жить. Был – и нет.Майор Ярошевич нехотя опустил взгляд. Под градом рейдерских пуль он вынул из кобуры импульсный пистолет и выстрелил в одного врага. Горец, подпрыгнув, свалился в песок. Майор выстрелил второй раз, и вторая вспышка достигла цели. Андрей вдавил приклад автомата в плечо. Последний рейнджер стоял в десяти метрах от него, но что значили эти две ничтожных цифры в тот момент? «Калашников» дрогнул, и сбитый очередью в упор горец откатился к обломкам правофланговой вышки. Ефрейтор выдохнул с облегчением, борясь с болью в отбитом суставе. Майор спрятал оружие и вновь с пламенем феникса в глазах взял равнение на флаг, безмолвного свидетеля и участника боя. Сержант взглянул на него изумлённо. Прошло не более двух-трёх минут. На бархане снова показались пять освещённых солнцем фигур. Это были звёздные пираты в тёмных цвета спелой вишни камзолах. Один из них, в офицерской фуражке с имперским гербом на кокарде, тащил в руках тяжёлую ионную винтовку. Рядом с ним шагал толстый низкорослый тип с грубым квадратным лицом. Огромные его пальцы сжимали два обычных револьвера, но на правом бедре, на ременной подвязке, болталась осколочная граната, которую он намеревался применить по назначению. Шедший посредине коренастый головорез покачивал бластером в правой руке и боевым топором на длинной рукояти в левой. Двое крайних шли с примитивными булатными мечами. Они стремительно приближались к развороченной с одной стороны заставе, чтобы разворотить и вторую. Пиратский атаман поднял винтовку и выстрелил, и Андрей Другач со стоном упал за баррикаду. Иван выставил в бойницу ствол своей винтовки и выпустил очередь. Толстый приземистый тип с гранатой вскрикнул и брякнулся наземь. Спустя секунду над ним, словно сверхновая, грянул взрыв. Лавина огня куполом разлетелась в стороны, сменившись мигом позже свинцовым туманом. Из его густой стены вышли только трое. Одежда на них дымилась, по вискам и ладоням горелыми ручьями стекала кровь. Увидев их, Иван затащил винтовку и ножом царапнул ещё две насечки. Потом быстро выставил ствол снова и высадил ещё пять патронов. Пират с мечом неуклюже рухнул лицом вперёд. Якут наметил ещё одну черту на крышке и ударил по врагу ещё очередью. Упал мужик с топором. Он вытянулся на песке, и призывник удивился его росту. Последний негодяй полз к вышке. Иван выглянул сквозь амбразуру, оценивая обстановку. Это заметил или попросту догадался враг. Он перевернулся через бок и покатился к баррикаде. Иван, не теряя ни секунды, выдал очередь с упреждением, и исстрелянное тело застыло точно на линии огня. Якут вздохнул и чиркнул ещё две насечки. Теперь их стало восемь. Майор, словно отстранившись от мира, замер столбом, а его глаза покачивались в такт извиваниям флага. Сержант испуганно следил за проклятым барханом в бинокль. Вдруг он вскрикнул. Туда медленной тяжёлой поступью поднималась пятёрка закованных в броню сталкеров. Сержант не смог проглотить вставший поперёк горла ком. Сердце сжалось от предчувствия самого страшного исхода, и это была даже не одна смерть. Что остаётся? Надеяться? Надеяться на кого? На оставшегося на вышке призывника? На этого якута? Да, он успел отличиться, но что он сделает сейчас один? Против свирепых сталкеров, матёрых рубак? На что надеяться? Чудес не бывает. Но где спасение? Майор был непоколебим, как гранитный уступ, избиваемый прибоем. Своей каменно поднятой головой он указывал спасение. И если есть вера, последнее, что нам осталось, то не всё ли равно? И сержант, отшвырнув под колесо «сорокапятки» бинокль, тоже устремил взор на тот самый флаг. Что бы ни случилось, он будет жить. Едва сталкеры вошли в простреливаемую с вышки зону, как винтовка Ивана застрочила по ним. Одному строчка тут же пробила дыхательный шланг и маску шлема. Первый сталкер рухнул замертво, и якут спешно царапнул девятую насечку. После этого он снова начал стиснув зубы стрелять по приближающимся сталкерам на поражение. В сотне метров от баррикады упал второй сталкер. Иван быстро сунул обойму в магазин и снова высунул дуло наружу. Трое последних врагов уже перевалились через баррикаду и прорвались к флагу. Сержант и майор без тени страха и сомнений в красных, как рассвет, глазах сцепились с ними в рукопашной схватке. Пара взмахов клинков отсекла их жизнь как плод с ветки. Рука в стальной перчатке потянулась к флагштоку, и Иван, кипя от негодования, сдавил спусковой крючок винтовки. Сталкер поплатился за своё святотатственное намерение жизнью. Оставшиеся двое, переглянувшись, заметили якута и направились к вышке, а за ними, утопая в кровавом золоте, стыли два трупа. Винтовка бойца не смолкала. Раз она затихла. Тогда Иван быстро вбил дюжину патронов в магазин и тотчас выпустил их почти в упор. Сталкеры были прямо у вышки. Пули призывника пробили насквозь безумную голову, и с исцарапанной бронёй четвёртый враг пал. Пятый стал карабкаться на вышку. Якут быстро привязал штык к стволу. В то же мгновение, заслонив свет проклятого дня своей широкой сверкающей бронёй, на площадку шагнул сталкер. Зубчатое лезвие клинка сверкнуло под стальной крышей. Призывник бросился врукопашную. Скользящим ударом приклада он отразил летящий клинок, затем ловко, как учил прапор, вывернул винтовку и вогнал штык в обнажившуюся на миг жилистую опухшую шею сталкера. Дёрнув оружие на себя, Иван отпрянул и вдогонку толкнул врага ногой. Сталкер вывалился с площадки башни и глухо свалился на песок. Зарядив один-единственный патрон в магазин, якут выглянул и выстрелил вслед упавшему трупу. Поняв, что последний враг не шевелится и больше никогда не встанет, Иван упал на колени, молясь. Потом он вынул из кармана вещмешка пригоршню патронов и до отказа снарядил магазин. Вернув его на место, он ножом выцарапал ещё четыре штриха на ствольной коробке своей верной винтовки. Он коснулся губами горячего ствола, благодаря её за то, что она не дала осечку и не подвела его. Казалось ему, а он и хотел верить в это, что винтовка, эта сильная и независимая женщина, хрупкая и нежная лишь в его руках. Ему вдруг почудился молодой певучий, сладкий, как мёд, девичий голос. Девушка, единственная и любимая, которой не было и которой представлялась ему винтовка, ласкала его любовными словами, но слышно было, как в них хрипели слёзы. Она ждала его с боя, звала к себе. И он обещал вернуться. Иван встал и припал к стене, взглянув в амбразуру. На бархан поднялись и резво спускались с него четыре гоблина-мутанта, обвешенные патронташами к своим пушкам. Иван не удивился, не испугался. Он хладнокровно смотрел на них и терпеливо ждал. Вот из бойницы снова осторожно выполз чёрный глазок змея. В знойной тишине расколотого дня снова треснула очередь. Один из мутантов вдруг споткнулся и упал. Якут выпустил вторую очередь, и гоблин с ручным гранатомётом свернулся на песке, разжав вытянутую руку. Двое оставшихся подняли стволы и застрочили по вышке. Иван пригнулся. В его ушах стоял звон металла о металл и треск пробитых деревянных подпор. Он почти не глядя дал ещё одну очередь, потом вторую вдогонку. Через пару секунд пальба снаружи стихла. Якут посмотрел в амбразуру снова и был слегка ошарашен, увидев две грозных тёмных фигуры с блестящими серебром на солнце автоматами. Гоблины перезаряжали оружие. Они, высунув чёрные языки из клыкастой широкой пасти, пихали в магазины снятые с портупей заряды, и на ветру колыхались их ирокезы. Улучив момент, якут выдал последние патроны в магазине. Но они пропали вхолостую. Две пушки мутантов снова застрочили по башне. Иван упал на спину и отполз к задней стене. Пробитая пулями вышка уже трещала. В расщелины пулевых дыр свет клонящегося к западу светила уже прорывался без боя, и под огнём врага дыр становилось всё больше. Теперь здесь было светло, как снаружи, и от стены боевой площадки вышки почти ничего не осталось. Ползком под градом свинца и урана Иван подполз к боковой стене вышки, вышиб ногой деревянную перекладину и выпрыгнул с площадки. В тот же миг основание вышки накренилось, подкосилось, и, сломавшись пополам, вышка со скрежетом ухнула в песок. Якут вскочил на ноги у баррикады. Перед ним в дюжине метров стояли два мутанта. Они крепко стиснули в кулаках рукояти пушек и яростно добивали обломки вышки. Патроны у них кончились, и когда грохот бесперебойной пальбы опять прервался, Иван выстрелил в их сторону. Мутанты стояли рядом. Один из них, издав короткий хриплый рык, упал, выронив пушку. Второй, бросив недоиспользованную обойму, повернулся к нему, заревел и высадил очередь в него. Даже не подумав спрятаться, Иван стойко стоял под огнём, словно некая мистическая сила сворачивала пули с намеченной траектории и защищала молодого, но храброго советского солдата. В ответ якут выстрелил двумя очередями. Первая испещрила склон бархана позади мутанта, но вторая сбила его с ног. Гоблин упал, как скошенный в страду колос ржи. Задыхаясь, Иван впился в окровавленное тело взглядом. Враг не шевелился целую минуту. Он уже не дышал. Тогда якут снова вытащил нож и оставил последние четыре насечки. Потом пять минут стоял у баррикады, обегая чуть узковатыми сибирскими глазами горизонт. Барханное море опустело и от жары наполнилось иллюзорной синевой миражей. Ни одной живой души там не было. Иван опустился на песок, откинувшись спиной на баррикаду из воняющих гниющих мешков. Его голова запрокинулась назад, не повинуясь безвольным пожеланиям мышц. И он увидел флаг. Этот флаг, настоящий геройский советский флаг, ещё развевался на подрубленном флагштоке. Он не сошёл с ума от одиночества, он не умер от ран. Флаг был таким же непобедимым, как и призывник с семнадцатью белыми рваными штрихами на крышке ствольной коробки винтовки. Он горел заревом коммунистического восхода, и в нём одном полыхали языки надежды. И глядя на него, Иван с трепетом брал искры его огня и прятал в шкатулку сердца. И он чувствовал, как эта вера и эта надежда теплятся в нём, как струится по его переполненным артериям новая сила. Флаг не видел этого, но он знал, что так и будет. Он с гордостью вершил своё призвание. И боец втянул в себя пахнущий гарью воздух, пропитанный духом свободы, силы и надежды. Надежды на всё лучшее, надежды на жизнь. Жизнь, которая ждёт за поворотом. Иван устало лежал и неподвижно смотрел на флаг, и углы его губ незаметно приподнялись. Думать ни о чём не хотелось. Хотелось только наслаждаться приятным, радостным, истинно счастливым ощущением того, что он живёт, как живёт этот флаг с его характером и волей. Возможно, скоро его заберут отсюда свои. А может, враг успеет напасть раньше. Может быть, новой битвы не пережить. Но неважно. Пока под этим небом сияет этот флаг, сияет и боец Красной Армии, последний, но живой.