Дочь Хамуры

Этот мальчик появился в их доме внезапно. И дом перевернулся вверх дном. По коридорам засквозило нервное напряжение. Выселенные из битой вазы тюльпаны колыхались в тревоге. Нехорошо улыбались с полок лупоглазые плюшевые лягушечки. У Химавари и поесть-то спокойно не выходило, потому что нервное напряжение достигало пика и отдавало колющим электричеством в животе. У нервного напряжения было имя. Его звали «Каваки-кун». Каваки-кун — сильный с виду мальчишка, уже большой, лет, наверное, пятнадцати. Химавари понятия не имела, зачем папуля его привел и почему этот мальчик остался жить с ними: не успела подслушать. Ей оставалось только следить за движениями чужака, собранными и отлитыми увесистым хладнокровием; гадать, какая беда кроется за цепкими глазами, расцвеченными едким дымом. Каваки — «высохшая душа». Лучше имени было не подобрать, — так думала Хима, ловя сухой настороженный взгляд. По спине почему-то бежали мурашки. Но она доверяла папуле, знала, что тот от всего защитит, да и непохоже было, что Каваки всерьез собрался нападать и вредить. Возможно, лягушечки злобно лыбились зря. — Не стесняйся, попробуй, — с нежной улыбкой уговаривала мама, а Каваки-кун бурил глазами свежую яичницу. Папуля посмеивался по-родительски снисходительно и обещал, что еда не отравлена. Нет, родители не хотели видеть в Каваки угрозу. Скорее уж, третьего своего ребенка. Понял бы еще старший братец… В отличие от родителей, Боруто мало того, что видел в Каваки-куне угрозу, так еще и в одиночку устроил партизанскую войну. Впервые на памяти Химавари ее отходчивый брат так на кого-то взъедался. Он выныривал из проходов, загораживал Химу спиной, чуть что — возмущенно голосил и хватал Каваки за ворот. Хмурился до глубоких морщин, обиженно выпячивал губу, когда его попрекали. Шкерился по углам, жался к дверям и косо следил за новым жильцом, думая, что никто не видит. Каваки-кун отмахивался и огрызался, доведенный придирками. Он уже не был похож на человека, готового чинить катастрофы, захватывать женщин с детьми, жечь деревню. Он был похож на человека, которого всю ночь донимала стая комаров. Кажется, единственным, кто чинил катастрофы, был Боруто. По крайней мере, Боруто очень пытался, и это начинало немножечко утомлять.

* * *

Посреди ночи пересохло горло, а стакан воды, который приносила ей с вечера мама, оказался пустым. Потирая кулачком веки, Хима спускалась по ступенькам. Несмотря на позднее время, из прохода в столовую сочился свет и доносился приглушенный голос. Опять старший братец возмущался. — Не уходи от мужского разговора, папань! — суфлерским шепотом вещал Боруто. — Ты, что ли, хочешь оставить все как есть? Посмотри на него! Да этот гад… он же Химу… «Так-так…» Бесшумными мягкими шажками Химавари прокралась к стенке и замерла у прохода. — …он вообще плевать на нее хотел! Она плакала, когда он ее вазу разбил, а он даже не понимает, что во всем этом такого! — в полушепоте брата прорезался звон подкатывающей истерики. — Ты видел?! Тебе что, все равно что ли?! Отец шумно вздохнул. — Бо-руто, — тяжело, с расстановкой произнес он. — Успокойся. Каваки уже извинился за вазу. Ч-черт, в самом деле… Пойми ты, для него эта ваза — хлам. Бедный пацан столько пережил, что ну не может увидеть трагедию в сломанной вещи. — И все же… это не отговорка, — уперся Боруто. — Химавари старалась. Ты не понимаешь. Дело не в вазе. Ему плевать на ее чувства. Ему плевать на саму Химу. Как будто она сама ничего не значит. А вдруг он взбесится и ударит ее, откуда мы знаем? А вдруг убьет?! Хима вспыхнула и надула щеки. Это было уж слишком. «Что за бред, конечно, Каваки-кун так не сделает». — Что за бред, — раздалось над головой. — Конечно, я так не сделаю. От неожиданности она подскочила, крутанулась — над ней возвышался Каваки-кун собственной персоной. Растрепанный и щурящийся со сна, похожий на недовольного большого кота, в зеленой майке на голых плечах. И как… как он умудрился так незаметно зайти к ней за спину? Обычно на разведческих операциях специализировалась сама Химавари. — Расшумелся, придурок. Опять. Тц, разбудил. Чуткий же у него сон… — Она еще маленькая! — распалялся тем временем Боруто. — Она не сможет себя защитить, если ему стукнет что-нибудь в голову, па! Химавари опустила глаза. Сжала кулаки. Конечно, в чем-то братик был прав, она действительно могла не отбиться, но все равно слышать такие принижающие слова было обидно и больно. — Да он тебя ни во что не ставит, смотри, — громко заметил Каваки, с нарочитой небрежностью оперевшись о косяк. Специально обозначил свое присутствие. — Ка… Каваки! — вскрикнул Боруто. — Что ты здесь… Хима тоже показалась в проходе. Братик застыл в комнате с перекошенным глуповатым лицом. — Химавари… — его голос притих. — А ты… не спишь? — Да ты на весь дом разнылся, — припечатал Каваки. — Как мы, по-твоему, должны спать. — Э-э-э-эй! Застучал стремительный шаг босых ног. С протяжным воплем Боруто подлетел к Каваки, яростно схватил того за грудки и попытался как следует вздернуть, но Каваки-кун стряхнул его обратно в столовую. — Достали. Сгорбившись, пихнув руки в карманы шаровар, Каваки широким шагом ломанулся к выходу. От него дохнуло усталостью и досадой. «Как будто я по своей воле здесь…» — услышала Хима обрывок его бурчания. Слова были горькими, процеженными сквозь зубы, и от них веяло цепляющей тоской. — Эй, ты! Мы не закончили! Боруто бросился следом по коридору, но папа поймал его за плечо и строго, даже немного свирепо взглянул. — Чего ты сейчас добиваешься? Он не трогает Химу. Брат как будто чуть сдулся, опустил взгляд и вновь выкатил губу. А Хима осознала: настал удобный момент. Она внутренне напружинилась и приготовилась к прыжку, словно хищник, подкарауливший жертву. Поймала томительную паузу перед стартом. И кротко-кротко пролепетала: — Братик… Ты правда думаешь, что я слабенькая и не могу себя защитить? Ты считаешь меня совсем… «…ни на что не способной» повисло в воздухе. — Не-е, — дернулся Боруто. — Не… Нет-нет, конечно, нет, Хима! Я ж просто, ну… Он потерянно развел руками: ранен, убит. Но Химавари знала, что нужно легонько еще поднажать. — М-м? Боруто мыкнул почти что жалобно и дальше смолчал. Действительно считал ее беспомощной, но стыдился говорить ей в лицо. — Понятно, — вздохнула Химавари с пронзительной — чуть-чуть преувеличенной — грустью и тихонечко вышла из дома. Прямо в ночной рубашке. — Хима! Такого Боруто было жалко, однако… Гиперопека и правда расстраивала. Кроме того, «пытка глубоким разочарованием» входила в программу перевоспитания брата. Сбитый с толку чувством вины, он размякал, как теплый пластилин, и можно было лепить из него что угодно. «Подумай над своим поведением, братик». Во дворе холодило. Тихим шебуршаньем листву поглаживал студеный ночной ветерок. Каваки-кун, опустив голову, сидел на веранде в пятне света от фонаря. Конечно, где же еще ему быть? Папуля бы не дал ему уйти за пределы ворот, и Каваки-кун знал это. Химавари порылась в подвесном кармашке у стенки — в обычных домах там хранились садовые инструменты — и выудила запасной альбом с карандашиками. Плюхнулась рядом с Каваки-куном и сильными росчерками взялась зарисовывать узоры своего настроения. — …ты будешь здесь? — спустя минуту недовольного выжидания буркнул Каваки. — Найди другое место. — Здесь свет, — пояснила Химавари. — Я рисую. — Здесь занято. Иди в свою комнату, сказал. Химавари продолжила рисовать. — Но я тоже обижена на братика. Надоело, — она вывела большую петлястую загогулину. — Тоже хочу сбежать из дома. — Ты не сбегаешь из дома, — возразил Каваки. — Ты сидишь на крыльце. Как и я. — Мы сбегаем из дома насколько это возможно. На такое глубокомысленное замечание Каваки-кун не стал отвечать. Ведь стоило кому-то из них ступить за порог, как бы примчался папуля. Или, на худой конец, брат. В тишине они с Каваки отсмаковали ощущение собственной запертости. — Эй, Каваки-кун, — окликнула Химавари. — Не хочешь порисовать? — Нет. С чего бы мне это делать. — Хм-м-м… Когда я рисую, я как будто выхожу дальше. Ты можешь быть запертым дома, но продолжиться в своей картинке. В картинке можно делать что хочешь. — Я ничего не хочу, — Каваки стиснул зубы. — Только уйти с этого чертова места. — А куда? — Ха-а? — он приподнял бровь с таким негодующим видом, словно не верил, что ему такой вопрос задали. Настолько, по его мнению, был глупый вопрос. — Какая разница? — Хотеть куда-то прийти очень удобно. Ведь если просто уходишь и никуда не приходишь при этом, ты… получается, зависаешь в нигде, — рассудила Хима. — Вот, смотри-смотри… В порыве щедрости она развернула альбом. На первом рисунке красовалась лунная дорога, большая и синяя, с яркими рыжими звездами. От созвездий крошилась розовая пыль и устилала подножья небесного замка Кагуи-химе. — …это Луна. Я там была, когда в прошлый раз уходила из дома. Ну, практически там. С кирпично-ровным лицом Каваки-кун наблюдал разнообразные виды небесного замка, а потом Хима показала ему большой навесной мост с перилами, увитыми подсолнухами и золотой кукурузой, а потом холмы в бабочках и утес над ярко-бирюзовым морем. На утесе стояли мама с папой и держались за руки. Море вливалось в такой же бирюзовый закат. — Зачем это, — пробурчал Каваки и будто с обидой добавил: — Это все равно нереальное. Разве бывает такой водоем. — Попробуй ты тоже! — Хима подпихнула альбом ему на колени и протянула в ладошках горсть карандашей. — Цвет можешь выбрать любой. — Хмф. Каваки смял альбом локтем. — С чего бы мне. — Как раз чтобы уйти, — воззвала Хима к его же собственному желанию. — Ты, может быть, щас как птичка за решеткой. А если бы клетку раскрыли, куда бы ты полетел? Что тебя ждет? Ты это видишь? Каваки-кун издал странный звук, как будто пренебрежительный. Отвернулся, задумался. Повернулся обратно. С какой-то опаской выщипнул из горсти в ее ладонях зеленый карандаш. Расправил на коленях альбомом и уставился на белый лист, как на врага человечества. Химавари затаила дыхание. Очень хотелось узнать, что выйдет из-под пера странного мальчика: единственный рисунок сказал бы о нем больше, чем любое собранное движение, больше, чем вспышка ярости и очередная перепалка их с братиком. Но лист оставался пустым. Только карандаш задрожал в занесенном кулаке и скрипнули сжатые зубы. — Черт! Каваки резко опустил руку, хрустнул грифель — альбом насквозь пробило карандашом. Хима оторопела. — К… Каваки-кун, ты чего? А он, кажется, и сам себе удивился: дышал прерывисто, сжимал в кулаке карандаш и с печалью, с тупым отвращением всматривался в проткнутый альбом, так, что зрачки дрожали. — …ничего. Каваки отложил альбом на крыльцо, резко встал — явно собрался уйти. — Виноват, — процедил он. — Не хотел. Химавари подпрыгнула со ступеньки и поймала его за край майки — подцепила мягко и осторожно, не как делал братик. Она боялась спугнуть Каваки-куна, потому что нащупала наконец-то за едким дымом беду. Беда коренилась в пустом листе и одном-единственном слове. Ничего. — Послушай, Каваки-кун… — она улыбнулась, хотя и знала, что он за спиной не видел этой невеселой улыбки. — Ведь это не так уж и страшно. Быть пустым. Теперь Каваки действительно будто окаменел. Разве что ветер щекотал его кожу мурашками. — Дедуленька говорит, что пустота объединяет природу вещей, — объяснила ему Химавари. — Потому что все существующее, оно возникает в силу условий. Ты видел течения в горных речках? И оно вот такое изменчивое, как поток. — Не понимаю такого. Твой дед — сектант? Я сектами не интересуюсь. Химавари замотала головой. — Это как с рисованием. Сегодня ты рисуешь облака, а завтра хочешь нарисовать кукурузу — это нормально. И то, что рисуешь немного по-разному, — тоже нормально, потому что растешь над собой. Или повредил палец мозолью. В твоих рисунках не будет истинного и главного, потому что истина — каждый из них. Но у рисунков есть общее. Их объединяет… — …пустой лист, — закончил Каваки. — Твое нигде. — Ага. С пустым листом ты на фундаменте бытия. Ну, это дедуленька говорил. — Чш… Что мне этот фундамент. Каваки высвободился из-под ее слабой хватки и обернулся, и прошил серыми пробирающими глазами. Он точно, точно боялся своей пустоты. — Так я же и говорю, — Химавари сложила вместе ладошки. — У бытия разные уровни. На фундаменте можно возвести целый замок. На чистом листе нарисовать столько всего, и до стольких мест можно добраться. Дедушкины лекции очень путались в голове, и сейчас она наверняка что-то спутала, но главную идею, кажется, ухватила. И Каваки-кун ухватил. Нигде существует, чтоб стать каким-нибудь где-то. — Ты строишь замок? — поколебавшись, спросил он. — Ну. На этом… фундаменте. — Ага, — Химавари просияла. Вновь уместилась на верхней ступеньке веранды и, заговорщически подмигивая, подозвала Каваки-куна к себе. — Я решила перешагнуть через все пустые листки. — В смысле? — он опустился рядом. — Прямо сейчас я пытаюсь понять, куда хочу улететь. Я не шиноби, понимаешь? То есть, может, буду шиноби, это тоже интересно. Но и помимо ремесла ниндзя есть много всего! У меня целый список профессий, которые хочется попытать. Хожу по деревне, пробую разное, болтаю с дяденьками и тетеньками. Не хочешь со мной? «Все равно братик ленится помогать. Хоть и обещал!» Прежде чем озадаченный Каваки успел среагировать, дверь приоткрылась, и на крыльцо выглянул папуля. Наверняка ведь из коридора подслушивал. Вместо того, чтобы ругаться, он, улыбчиво щурясь, протянул: — О-о, практика разных профессий. Разве не здорово? Папа склонился над ними и накинул им на плечи шерстяной плед уютной желтоватой окраски. — Что это еще такое? — возмутился Каваки, фыркая то ли на предложение Химавари, то ли на объединяющий тепленький плед. — Ты сможешь увидеть, как живет деревня, — отозвался папуля. — Давай, попробуй. Я разрешаю. — Как будто ты меня отпустишь в одиночку бродить по деревне. — А ты и не один будешь, — папа хитренько ощерился. — Химавари присмотрит. — Да, да! — подхватила довольная Хима. — Присмотрю обязательно. Каваки-кун качнул головой, с пренебрежением фыркнул. Не верил, что его правда куда-то отпустят. — Кстати, завтра у братика выходной, — напомнила Химавари. — Тц… Ладно, — дозволил Каваки. — Все лучше, чем здесь торчать с долбоебом.

* * *

Когда пустой кабинет Седьмого насыщало встающее солнце, Каваки уже просыпался. Чуткий сон вошел в привычку. Световые сигналы, звуковые сигналы, непривычные запахи, мутное чувство чужого присутствия — любое изменение сбрасывало дремоту мгновенно. Когда в дверь кабинета Седьмого негромко постучали, он был во всеоружии. На пороге нетерпеливо переминалось это существо, Химавари. Она косолапо притоптывала, держа кулаки на лямках мелкого рюкзака. Выглядела в этот раз непривычно: вместо юбки — непонятные пышные шорты до колен, часть коротких волос завязана в хвост. Подготовилась. — Скорее-скорее, — шептала она и непонятно чему заговорщически улыбалась. — Вдруг братик проснется. «Действительно, — мысленно рассудил Каваки. — Еще с нами увяжется». Они прокрались по коридору — напротив двери придурка-Боруто он даже затаил дыхание, невольно поддаваясь игре Химавари, — и тихо спустились с лестницы, пробрались на выход. Спустившись к лестнице, Химавари зачем-то пригнулась и уползла гуськом за веранду. — Ты че делаешь? — не понял Каваки. — Сядь на корточки, — полушепотом попросила девчонка. Каваки и сам не понял зачем, но присел. Наверное, от неожиданности. Химавари сосредоточенно стряхнула с плеча рюкзак, вытащила из самого крупного отделения карту и разложила на траве. Карта изображала Скрытый Лист — Каваки пробежался глазами по круговой сетке улиц, пытаясь запомнить как можно больше. — Выбирай, куда хочешь, Каваки-кун. Сегодня я думала между Большой сценой Конохи, — девочка тыкнула пальцем в первый помеченный крест, — Робото-парком, Океанариумом, Пекарней и Гидроэлектростанцией. Еще меня приглашали в Академию и шить платьица. Большая сцена… На сцену Каваки уж точно не собирался. Океанариум? — Что такое «Океанариум»? — спросил он. — О, это где рыбки плавают. Много-много рыбок, а еще есть дельфины, морские звезды… Их людям показывают. Каваки сглотнул и уставился в землю. Рыбы. Много рыб. Плавных, быстрых, красивых, с удивительной блестящей чешуей. Молчаливых… когда-то он их любил. — Они живые? — А? Разумеется! — В Океанариум, — решил он. Перспектива провести день в компании живых рыб была однозначно приятнее, чем перспектива провести день в компании Боруто. Но на всякий случай Каваки сухо добавил: — Какая, в конце концов, разница. Химавари удовлетворенно закивала и принялась сворачивать свою карту и запихивать в рюкзак. — И не забудьте бенто, — неожиданно прозвенел мелодичный голос. Каваки стиснул челюсть и внутренне чертыхнулся. В пространство прямо перед ним вплыла старшая женщина. Совершенно естественно, незаметно. Чертова шпионка. Он никогда не успевал ее вовремя заметить — покуда она сама того не хотела. У нее и присутствие-то не ощущалось как следует. «Идеальная убийца». — Вы не позавтракали, — заметила очевидное Хината, подозрительно ласково. Она опустилась на корточки с двумя небольшими коробками в руках. Одна была завернута в строго-зеленую ткань-фурошики, а другая — в розовую с какими-то желтыми подсолнухами. Каваки забрал себе ту, что с подсолнухами. В зеленой с большей вероятностью мог оказаться яд. — Пойдем, — бросил он Химавари. Рядом с Хинатой бывало не по себе. Океанариум… Это место обрушилось на него целым ошеломляющим миром. На фоне гигантских подсвеченных панелей толпа людей обернулась не более чем черными тенями. За стеклом в ярко-бирюзовой воде целыми косяками парили рыбины. Серые, желтые, полосатые. Были и совсем мелкие, меньше мизинца. Они сбивались в шары, штурмовали рыб побольше, резко распадались и вновь бились в рассеянный шар. Высокие своды глотали какофонию чужих голосов. Застывшие черные тени вместо людей успокаивали. Откуда-то с верхних уровней спланировало огромное… нереально огромное рыбообразное и проплыло перед группкой притихших детей. «Такое… бывает?» — Ух ты, касатка! — восхитилась подбежавшая Химавари и подергала его за руку. — Каваки-кун, смотри, это дядя Мабата. Он будет говорить нам, что делать. Каваки с неохотой одарил взором полулысого пузатого старикана, которого привела Химавари. Тому, кажется, стало не по себе. — Химавари-чан… Так это и есть твой старший брат? — уточнил старикан, нервически дернув щеткой квадратных усов. — Ага, так и есть. Я пришла с братиком, дяденька. Как договаривались, — шустрая пигалица прижалась к Каваки бочком. — Теперь не отговоришься тем, что я еще маленькая: старший братик присмотрит за мной. Можешь давать мне работу! — Кхм… а… почему ты зовешь своего брата «Каваки-кун»? — Какие-то проблемы? — грубо спросил Каваки, приподняв бровь. — Гони скорее работу.

* * *

Полдень, как всегда в выходной, подполз неожиданно. Боруто раззявил рот и как следует потянулся. Выпутался из приятного теплого одеяла, стек с кровати и, едва разбирая дорогу склеенными со сна глазами, не пошел — поплыл на первый этаж своего законного места обитания. Где-то у туалета трезвое сознание вернулось к нему, и он сообразил, что в доме подозрительно тихо. — Так… Сонливость сошла окончательно. Он нахмурился, на цыпочках подбежал к столовой, приник спиной к стене, пригнулся в коленях и медленно выглянул из прохода. Пальцами стиснул косяк. Ни Каваки, ни папани, ни Химавари — одна только маманя возилась в кухонном уголке, колдуя над поздним завтраком. Боруто скривил рот в тяжелой невнятной тревоге. Каваки был уникальным. В присутствии этого гада он ощущал себя неуютно, но в отсутствии этого гада было неуютно тем более. «Где это он? Чего-то задумал?» Боруто сбегал обратно наверх, проверил папин кабинет, спальню родителей — никого. «Сбежал?! А где Хим…» Спальня сестренки также оказалась пустой. Он вылез через окно и, легко подогнав чакру к стопам, соскользнул вниз во двор. По сухой теплой траве обогнул бегом дом. Никого все еще! — Да что же такое… — Боруто, — позвала мама с порога. — Почему ты носишься? Что-то случилось? — Так… — он энергично взмахнул руками и подбежал к ней. — …так никого ж! Где Каваки, мамань? — Не нужно так волноваться… И как ее голос умудрялся оставаться таким невозмутимым и ласковым? Словно ничего не случилось и даже и не могло случиться? — …Каваки-кун вышел с Химавари в деревню. — А-а-а?! — взвыл воинственно Боруто. — В смысле, хочешь сказать, вы отпустили его с Химавари?! Куда? Скажи, где они! Он двинулся было к двери — накинуть куртку и обувь — но маманя остановила его за плечи. Неожиданно твердо. Внутри натянулась и задрожала прозрачная леска чутья: не остановится он — и тенкецу в плечах пострадают. Боруто посыл уловил. — Боруто, — мамин проникновенный взгляд смягчился, стал нежнее перины. Она улыбнулась той самой улыбкой, от которой в грудь будто бы заливалось теплое молоко и почему-то бывало тоскливо и немного стыдно. — Все хорошо. Химавари сама его позвала. Мы с папой держим все под контролем, не бойся. Хотелось бы, чтобы ты больше доверял нам. — Я не боюсь, — пробубнил Боруто, пряча глаза. — Просто… Он отвернулся, чтоб она не смотрела ему в лицо так неловко, сел на ступень и сжал кулаки на коленках. — Куда… куда они делись, мамань? Почему Хима пошла с ним? — Боруто постарался сделать голос как можно непринужденней. — Это из-за меня, да? Этой ночью он обидел сестру, конечно же, он не забыл. И сестра ушла от него, еще и вместе с подонком Каваки. — Хм-м, кто знает, — мурлыкнула маманя вместо того, чтобы его утешать. — Возможно, пока никого нет, тебе стоит немного подумать. Вдруг ты что-нибудь делаешь не так… Дверь за ней с тихим стуком затворилась. Боруто протяжно выдохнул. Ну что он мог делать не так? «Считаешь меня ни на что не способной», — сказала тогда Химавари. Но разве он так считал? Нет, разумеется, нет. Уж он-то знал, на что Хима способна, особенно когда разозлится! Просто… она ж ничего о Каваки не понимала. Не видела, как надменно и жутко, с какой ледяной жестокостью он убивал; не видела, как он ударил ни в чем неповинную Сумире, которая просто покушать ему принесла. И рассказать было нельзя, Боруто бы не смог. Хима — невинный ребенок. Она плакала из-за разбитой маминой вазы. Она читает по ночам сказки, рисует на веранде картинки и всех считает хорошими. Как можно было пугать ее, выворачивать перед ней такую грязь? Он потянулся к подвесному карману на стенке и вытащил потрепанный альбом, почему-то пробитый посередине круглой дыркой. Будто карандашом порвали. «Это еще чего?» Хима была аккуратной, не стала бы портить свои дорогие рисунки. Опять, что ли, этот… «Ублюдок!» Боруто заскрипел зубами. Зачем, черт дери, было поганить альбом маленькой девочки? Зачем вообще трогать такую маленькую вещь? Маленькую, но ведь она душу вкладывала! Все эти вазы, садовые цветы, альбомы… Этот ублюдок растаптывал это и не замечал. Ему наплевать. Шелестнула страница, другая, третья. Боруто бережно провел пальцами по рисунку — утес и море, и держащиеся за руки их родители. Дыра как раз прошлась по рукам. «Она ведь старалась. Это ведь ей как мечта». Хима словно бы вся состояла из крошечных знаков внимания. Она редко напрямую просила, никогда не жаловалась — заместо этого легонько оставляла намеки. Обведенный в календаре день рождения, полная надежды улыбка, очередная красивая штука, созданная ее руками. Очередная картинка. Боруто украдкой покосился по сторонам и, убедившись, что посторонних поблизости не было, зажмурился и прижал альбомчик к груди. Какого черта папаня не замечал? Почему они рушат жизнь маленького ребенка? Нельзя было им позволять. Он, Боруто, был должен заставить их всех понять. Если Хима не жалуется, не хочет навязывать родным свои тревоги, то он готов самолично защитить ее интересы. Ноги отнесли к саду. На заднем дворе все так же лежал мусорный пакет с осколками вазы. Маманя и Хима никак не решались выкинуть, что ли? «Че-ерт… Каваки». Боруто стиснул кулаки. Каждый раз, когда он задумывался о новом жильце, его самого, как эту вазу, раскалывало. Боруто злился на несправедливость, на то, что его не спросили и не послушали. Он не хотел, чтобы пострадала сестра, боялся за маму; боялся, что не сможет остановить сверхсильного гада, если тот взбесится и по-настоящему нападет. Боялся, что навсегда лишился домашнего комфортного уголка, где можно забыться и выдохнуть. Спину теперь постоянно буравили твердые серые глаза, и приходилось париться о том, чтоб ненароком не оступиться и не дать слабину. Каваки обладал неприятной тяжелой крутостью, которую Боруто едва внутри себя переваривал. И это бесило отдельно. «Дерьмо…» И все же он не хотел относиться предвзято, ненавидеть за то, что чувак слишком много пережил, чтобы быть просто нормальным; за то, что тот слишком, неподконтрольно силен. Боруто не хотел становиться трусливым ублюдком, как люди, некогда оттолкнувшие от себя мелкого батю. Папаня был бы разочарован. Боруто и сам бы в себе разочаровался. Исходить пустой ненавистью было попросту стыдно, пытаться выгнать на улицу бездомного чувака — тем более. …собрать, что ль, обратно эту несчастную вазу. Чтоб самому сложиться во что-то единое и перестать ломаться осколками противоречащих мыслей. «Или нет». Боруто скривил вредную рожу, сурово нахмурился, сложил на груди руки. «Пусть собирает Каваки». Или все-таки… «Он разбил, так что пускай собирает. Поймет, каково было Химе». Или самому… «Нет, пусть Каваки. А я куплю ему клея, — наконец пришел к компромиссному решению Боруто. — У него же нет денег, наверное».

* * *

Наруто квакнул в пустом огромном аквариуме. Надул горло в пузырь. Или надулась все-таки шея? Прямо сейчас он был жабой — вернее, сидел в жабьем обличье на какой-то декоративной коряге. Так он мог сходить в океанариуме за своего и незаметно приглядывать за Каваки и Химой. Этих детей слишком опасно было отпускать в одиночку, а мешать непринужденному их общению не хотелось. — А это еще что за дрянь? — Каваки брезгливо стряхнул с руки нечто мутно-зеленое, смахивающее на толстую прядь волос. — Водоросля, — ответила Химавари. В отличие от Наруто с Каваки она пребывала снаружи аквариума. Щедро пшикала на фронтальную стенку какой-то пенящейся химией и растирала ее по стеклу широкими радужными разводами. — Говорят, водоросли тоже живые, так что ты осторожнее, Каваки-кун. — Живое… Вот это?.. Невероятным каким-то образом Химавари нашла подход к этому вредному шкету. Возможно, Каваки сумеет увидеть в ней первого друга. Сложив руки за спину, к ним подгреб пузатый дядька Мабата. Оказалось, что он как раз ростом с аквариум, который чистили ребята. — Ну что, молодежь, как продвигается? Вы… — дядя осекся и передернул плечами. — …эта Большая Коряга должна лежать слева, за десять сантиметров от стенки! Что ты наделал, Каваки-кун?! Почему она справа? Я же просил запомнить, как лежат украшения! Наш директор от меня мокрого места не оставит, если Композиция будет нарушена! — Какая разница? — прервал его тираду Каваки. — Это коряга. — Не просто коряга, — дед помахал указательным пальцем. — В этой галерее декор каждого аквариума уникален. По сути, это подводный бонсай. Каждое украшение — будь то камень, коряга, водоросль или маленькое деревце — должно находиться на своем месте. Иначе они не составят Композицию. Не смогут внушить зрителю Идею. — То есть эти волосы придется раскладывать обратно. — Это водоросли! Премудрого дядьку дернул рабочий в синем комбинезоне, и тот с криком «не трогать икру!» понесся, лавируя между посетителями. — Тц. Достало, — буркнул Каваки. Выдохнул. Отложил щетку. — Ничего интересного в том, чтобы носиться на побегушках и возиться с каждой гребаной водорослью. — А мне кажется, это как раз интересно, — Хима забралась на стремянку и соскочила оттуда к ним в аквариум — под ее сандаликами хрустнул подсохший грунт. — То, что они в аквариуме устроили целый бонсай. — Че это вообще такое, бонсай? Наруто задумчиво надул горло… либо шею. Пускай этот пацан, Каваки, и вел себя так, словно знал обо всем лучше всех, на самом деле он проявлял потрясающую неосведомленность в простых вещах. Похоже… хах. Похоже, Каваки и правда смахивал на него самого в детстве. Этим ребенком никогда не занимались как следует. — Дедуленька говорит, что бонсай — это «сад Бога». Каждый возделывающий этот сад считается божеством, потому что создает новый мир. Мы сейчас строим мир для рыбок. Хима на корточках проползла к отполированным камням, сброшенным в горку как попало, и принялась их складывать в замысловатую пещеру. — Рыбам… не все равно? — насторожился Каваки. — Ну-у-у, наверное, может быть, все равно. Но мне нравится думать… — Химавари прикрыла ладошкой рот и глуповато хихикнула. — …будто бы им в таких домиках-пещерках уютнее. И в лесах из зарослей плавать интереснее, и дышать поприятнее пропущенной через водоросли чистой водой. А еще, знаешь… — М? — …сюда же приходят люди. И им тоже уютнее. Они видят, что о рыбках заботятся. — Видят, что рыбий Бог их не бросил, — задумчиво изрек Каваки. — В своем саду. Он натянул перчатки плотнее и вперился в упор на Наруто подозрительным взором. Жабье сердце Наруто тревожно екнуло. Его… его что, раскрыли? — Химавари. Не помнишь, где в изначальной Композиции стояла эта лягушка? Ну. По бонсаю.

* * *

Площадку на крыше продувал мягкий солнечный ветер. Дельфины пищали и визгливо скрипели, плескались в мелководье бассейна, гоняя водные струи по своим гладким отполированным тушам. Каваки швырял им мясо кальмаров. Стоял он по колено в воде, в одной майке — длинная накидка намокла и только мешалась. Дельфин игриво перевернулся на брюхо и куснул за лодыжку взвизгнувшую Химавари. «Куда бы они уплыли, если б могли?» К опрокинутому ведру из-под кальмаров подгребло нечто жирное и меховое. Жирное меховое зашевелило носом и тонкими прозрачными усами. Принюхивалось. — Нет там ничего, — проворчал Каваки. — Сожрали. Жирное меховое уходить не хотело. Всмотрелось в душу громадными влажными глазами, а потом вдруг неуклюже напрыгнуло поверх ведра и молча потянулось нелепыми когтистыми ластами к штанине Каваки. Он с подозрением стиснул зубы. Что это вообще за чудовище. Чей-то эксперимент? «Эксперимент или нет, а жрать хочет». Желание пожрать Каваки понимал. Наивность влажных черных глаз, лихорадочные попытки дотянуться до чужого и увидеть в этом чужом покровительство — нет. — Думаешь, я твой благодетель? Нет у меня жратвы. То было для дельфинов. Жирное меховое водило по штанине усами и мазалось какими-то соплями. Бенто Хинаты, что ли, учуяло? Каваки вытащил из кармана розовую пищевую коробку с подсолнухами, заинтересовавшую это чудовище. Задумчиво развернул, открыл, ощутил, как при виде аккуратных рисовых треугольников-онигири живот прижгло огоньком томящего голода. Жирное меховое протянуло вожделеющую морду, зачмокало, взволновалось. — А если отравлено? — кисло спросил его Каваки. — Все равно сожрешь, а? «На нем как раз можно проверить наличие яда». Он уже отломил кусок онигири и пихнул было в приборзевшую морду, но руку как заморозило. Проверять жратву стало стыдно. Жирное ему доверяло. — Черт с тобой, — буркнул Каваки и взял на себя первый кусок. И… ничего. Вкусно. Тонкие хрустящие водоросли, рис, какая-то начинка. Как же, черт дери, вкусно. Он жадно проглотил весь онигири, загреб следующий, откусил. Яда не чувствовалось. Но бывали же сильные яды, действующие незаметно? «Черт». Почему-то не хотелось верить, что такую вкусную пищу испоганили чертовым ядом. — Тц. Ладно. Рискни, — остатки риса с начинкой он отдал этому жирному. Мягкий язык тут же слизал всю стряпню с ладони. Затем странное животное стекло с опрокинутого ведра и мирно шлепнулось ему в ноги, приластившись к голой коже голеня пушистой щекой. Оно было совсем как ребенок. В четыре года, или в шесть лет Каваки мечтал, чтобы отец — родной и самый первый — также накормил его чем-нибудь. Сородичи инфантильного чудища, такие же тучные, глазастые, плескались в соседнем бассейне. А этот не побоялся, приполз. Каваки нагнулся и с осторожностью положил руку на мягковатую круглую голову, неуклюже мелкую в сравнении с остальным туловом. Кажется, эта наивная тварь не возражала против своего заключения. Неплохо устроилась в ограниченном мире бассейнов и мелководий. — Ой, ой! Хоро-о-оший! — пропищала восторженно Химавари, отвлекшись от кормежки дельфинов. Она примчалась издалека, разгребая водную гладь мелкими ножками, бросилась на колени и со спины обняла мехового, зарылась лицом в серую шкуру. — Хорошенький… Где ты его отловил такого? — Само приползло, — Каваки указал на бассейн поодаль. — Оттуд… От резкой паники перекрыло дыхание. У бассейна стояли фигуры в темных плащах. Из-под глубоких капюшонов выглядывали бледные подбородки. Вот так просто эти люди толпились на крыше океанариума, никто и внимания не обратил. «Кара». Из ослабевшей хватки выпала коробка с едой, ухнула в воду. Каваки как будто оглох. Как будто в замедленной съемке он видел, как несется к этим мудакам мелкая Химавари и наивно-приветственно машет руками. Почему она?.. Как они здесь?.. Явление Кары в этом ограниченном уютном мирке было как яд в онигири. Эта Химавари, выходит, заодно с ними? — Что-о-о-о?! Вы че сюда вперлись, даттэбайо! — раздался сердитый возглас. Прямо перед Каваки на пол прыгнула жаба, на лету изошла туманом, а из тумана выскочил уже Хокаге и размножился клонами, понесся на людей Кары. — Ино! Какого черта не доложили! Площадку накрыли удивленные возгласы, орали люди, животные. Возникшие словно из ниоткуда шиноби в жилетах бросились оттеснять гражданских. Каваки очнулся: по бицепсам и предплечью прошел палящий жар, кости вспучились, разворотили руку в оружие. Он рыкнул от трепещущей волчьей ярости, рванулся вперед, за Седьмым — выпереть из своей жизни ублюдков. …оттолкнул Химавари, схватил за горло ближайшего, удравшего от Хокаге. Горло под хваткой заклокотало, выродок захрипел. С головы упал капюшон. Каваки его не знал. Какой-то из Внешних, верно… — Что вы делаете?! — отчаянно пискнула Химавари. — Папуля, Каваки-кун! — Отойди, ттэбайо! — один из клонов Седьмого подхватил дочь на руки. — Это преступники! — Это не преступники! Это господин Управляющий Путем Тьмы и его друзья! Седьмой замер с дочкой в руках. Каваки замер с горлом вражины в руках. Люди в балахонах, захваченные клонами, синхронно закивали. — Какой… «господин Управляющий Путем Тьмы»? — процедил он. Слишком идиотское звание как для члена опасной организации. — Вы… не из Кары? — Какая «Кара»? — Химавари помотала головой. — Это Организация лунных дел «Рака». Я с ними познакомилась, когда в первый раз убежала из Конохи. Мы на Луну пытались попасть. Они ничего плохого не делают! — П-правда? — с сомнением уточнил Седьмой. — Эти типцы в балахонах — организация «Рака»? Серь… езно? Каваки про себя выругался. Отпустил наконец-то горло ублюдка, потому что осознал: люди из Кары не позволили бы так легко себя захватить. Эти были странными подражателями, и не более. — Эй, вы сами скажите что-нибудь! — клон Хокаге сурово дернул человека в плаще. — Что вы делаете в Скрытом Листе? — Они не разговаривают, папуля! У них вечный обет молчания! — Да как они оказались в Конохе вообще? — Да они тут давно, я их сама пригласила! Они никому не мешают. Лепят стаканы и вазочки, они и меня научили. Вышивают циновки с лунным узором, собираются ночью на кладбище. — Черт возьми… — Они просто пришли посмотреть на дельфинов, — с траурным видом закончила Химавари. — Как будто это так плохо. — Нет… совсем неплохо… — смутился Седьмой и потянулся чесать ершистый затылок. — Но папане… все равно, наверное, придется их допросить… Каваки недовольно фыркнул и отвернулся, расслабил мышцы, позволяя руке принять нормальную форму. Конечно, эти слабаки не могли быть членами Кары. Цирк идиотов. Только взбудоражили понапрасну. «И Хокаге туда же». Пахнуло близким присутствием Седьмого, на плечо опустилась рука. Каваки вздрогнул и насторожился — сердце еще колотилось остервенело, он все еще отходил от шока, был раздражающе уязвим. — Эй, — хрипло позвал Хокаге. — Прости, переполошили тебя. И правда, мой недосмотр. Таких подозрительных типцов, хех, стоило бы заметить давно. — Не трудись извиняться. Пальцы на плече тепло сжались. — Я куплю тебе кое-что. Мне кажется, оно тебя успокоит.

* * *

Домой Химавари почти летела. Практиковаться в Океанариуме ей очень понравилось, и она была готова поработать там еще пару дней как-нибудь. Каваки-кун с непроницаемым лицом шел рядом и прижимал к себе свежеприобретенный аквариум. Сама Хима в обеих руках несла пакеты с яркими цветными рыбешками. Папуля улыбался им всю дорогу и всю дорогу нахваливал горяченький ужин, с которым они втроем вот-вот встретятся. Воздушный настрой упал сразу за дверью. В коридоре их ждал воинственный Боруто. Набычившись, ее старший брат шагнул Каваки навстречу и ткнул тому в грудь тюбиком с клеем. Точнее, хотел ткнуть в грудь, но получилось — в переднюю стенку аквариума. — Вот, — бормотнул он. — Полагаю, ты знаешь, как им пользоваться. — Ха? — не понял Каваки. — Клей. Ты должен склеить вот это. Боруто осторожно тряхнул мусорным пакетом с осколками вазы. — Это тупо. Вода все равно будет протекать. — Не тупо! Ты обидел Химу, не понимаешь?! Ты должен исправить, загладить вину. Или ты даже… — он осекся, взглянул исподлобья на Химавари, но решительно договорил: — …за человека ее не считаешь? — Эй, — Каваки опустил свой аквариум, двинулся на опешившего Боруто и подтянул его за ворот футболки. — Не вздумай еще раз ляпнуть это дерьмо. Она одна из немногих по-настоящему человек. — А?! — Боруто сжал в кулаках тюбик с клеем и пакет и словно бы захотел возмутиться, зло что-то выплюнуть, но вместо того отвернулся, скривился, нахмурился. — Тогда почему ты не хочешь починить ее вазу? — Сказал же, это бессмысленно. Тц. Дай сюда, — Каваки-кун отпустил братика и отобрал у него и клей, и мешок с осколками. — Я знаю, что с ними делать. Химавари… — М? — отозвалась тут же Хима. — Не против, если я соберу эти осколки в дом для рыб? Положим в аквариум. Как часть Композиции для бонсая. Хочу… построить. Шокированное «а-а-а?!» братика перебили Химавари с папулей радостным «о-о-о-о». — Конечно, конечно! Положим туда водорослей, и камушков, а в домик рыбки смогут заплывать через дыры. Братишка, твой клей водоустойчивый? — Э… я… э… не знаю, — растерялся Боруто. — Но вроде я попросил дяденьку-продавца самый крепкий, — он на миг зажмурился, взглянул на Каваки какими-то новыми глазами и отчеканил безапеляционно: — Раз Химе твоя идея понравилась, не вижу проблемы. Делай как знаешь. И не обижай ее впредь! Каваки цыкнул. — Не собираюсь. Он правда не собирался. Не собирался с самого начала, и потому Химе от такой несправедливости стало обидно чуть не до слез. Что господина Управляющего Путем Тьмы зря третировали, что бедного Каваки-куна. Только потому что один носит плащ, а другой… Каваки-кун. Раздражение чакрой толкнулось к глазам. Надулись виски, и все, что было перед глазами, вспульсировало потоками энергий. Давай убьем братика, — жадно зашевелился внутренний голос. — Он идиот. — Спасибо за заботу, братишка, — нежно произнесла Хима и неторопливо подплыла к Боруто. — Это очень важно. Но, мне кажется, ты забыл кое-что… — Ч… что? — выдавил братик, круглыми от ужаса глазами вперившись ей в лицо. В его грудной клетке лихорадочно сокращалась мышца сердца. — Однажды, ты тоже кое-что мне сломал. Точнее, порвал. — Я… порвал? — тихо спросил Боруто. — Что? — Моего панду, — спустя томительную паузу промурлыкала Химавари — как раз когда прекрасно понявшая все мамуля вошла в коридор. — Пять лет назад. — Верно, — подтвердила мама и продемонстрировала розовое плюшевое тельце Мистера Панды и плюшевую голову, случайно пострадавшую в их с Боруто детской ссоре. Боруто хлопнул себя по щекам. — А-а-а! Но мне было семь лет! Я случайно, даттэбаса! — Если Каваки-кун берется за клей, — возразила мамуля. — То, думаю, будет справедливо и тебе взяться за иголку и нитки. Ты ведь тогда тоже обидел сестренку, верно? Боруто стонал. Папуля нервно над ними всеми смеялся.

* * *

…а Сарада чего-то не понимала. Они с Боруто договорились вечером встретиться, чтобы провести совместную тренировку. Шесть часов — было, причем было давно. Тренировочная площадка — была. Начищенное оружие — было. Мицуки — был. Боруто… Боруто не было. Поэтому к шести тридцати она в сопровождении Мицуки с полным осознанием своих прав колотила в дверь резиденции Узумаки. Открыла тетя Хината. — Сарада-чан… Что-то произошло? — Тренировка, — сдержанно объяснилась Сарада, поправив очки. — Извините, пожалуйста, но мы с Боруто уже полчаса как должны были проводить тренировку. Доброго вечера. — О, простите, — смутилась тетя Хината. — Боруто занят немного. Я могу сделать вам чай? Сарада прошла за ней в столовую и резко застопорилась у прохода. Почувствовала, как отвисает челюсть, потому что на креслах вокруг журнального столика расселись Каваки с Боруто. С серьезнейшим видом Каваки складывал какие-то осколки в подобие дырявой вазы. Боруто, активно махая иголкой, сосредоточенно зашивал розового медведя. — Опять кривые стежки, — заметил ему Каваки. — Переделывай. — Заткнись, ттэбаса! — взвыл Боруто. — На себя посмотри! У тебя лепестки у подсолнуха неправильно склеились! Сарада издала отмороженный смешок. Что это за клуб плетения макраме? — А что вы делаете, Седьмой? — учтиво уточнил Мицуки. Хокаге возился с венчиком в кухонном уголке, разметывая по поверхности тумб ошметки жидкого теста. — Понимаете, ребят, — пробормотал он в ответ. — Как-то раз я уронил торт.