Расставить все по местам

Рой знал, что такое дисциплина. Кому как не ему были известны воинский устав и «заповеди» государственного алхимика. Эд плевал на правила и не имел ничего святого. Вера в религию — пустые слова, ведь человека можно было собрать по деталям, которые продавались на рынке. Для Эда, человека, преданного науке и живущего фактами, святые верования стояли рядом с несерьезной литературой. Для Роя вера потеряла свой вес после сожженного дотла Ишвара. Его руки, запачканные кровью несчастных, не могли держать святой огонь свечи, зато крепко держали горячий после выстрелов пистолет. Человек беспомощен перед огнем — факт. Эд создан для риска, а безрассудность его второе имя — тоже факт. Рою не хватало в жизни огня, идущего от человеческого тела — факт, который он не хотел себе признать. — Презираю эту службу. — Такова жизнь. Приходится мириться с обстоятельствами. — Иногда думаю, что стоило подумать дважды, прежде чем принимать ваше предложение. — Твои попытки обвинить меня выглядят по-детски смешными, — ответил Рой. — Ни я, ни кто-либо другой тебя не принуждали. — Но вы были так убедительны. Я просто не мог отказать вам взять на себя ответственность носить звание. Наглость. Эд неосознанно стирал границы, за которые взрослые люди заходили спустя годы знакомства. Он знал Роя считанные месяцы и уже ставил себя рядом с ним, потому что в свои годы он видел многое, тяжелое, угнетающее. Как и Рой, он помнил страницы своего прошлого, пересматривая, листал их и обдумывал принятые решения. — Мое дело было предложить. Рой на секунду подумал, что его слова звучали как оправдание, и тут же одернул себя вопросом, зачем он пытался врать Эду. — Лгите, но не мне. Вам нужен был такой, как я, — с жаром произнес Эд. — Стране нужен был, — поправил Рой. — Ты забываешься, я твой начальник. Веди себя соответствующе. Ложь во второй раз. Мысленно Рой не мог отрицать, что Эд был ему нужен даже при первой встрече, когда тот был разбитым, внутренне уставшим от переживаний. Он потерял самого близкого человека, и чувствовал, что оставил позади недолгих прожитых лет часть себя, которая могла видеть мир во всем его красочном великолепии. Рой чувствовал, как Эд корил себя за провалившуюся попытку вернуть угасшую жизнь и старался увидеть цвета, отличные от серого, в повернувшейся к нему своей мрачной стороной реальности. Она будто нарочно каждый день напоминала ему о его ошибке. Вместо того, чтобы бросить на Эда недовольный взгляд, Рой посмотрел куда-то в угол кабинета. Ему было проще напомнить о субординации, чем пойти по пути, на который его звал Эд, начавший говорить о том, с чего началось их общение. Он слушал, как Эд попытался взяться за восстановление порядка в своей голове и принялся вспоминать первые месяцы их службы, и нехотя протягивал руку, чтобы поместить новое воспоминание на верхнюю ступень в пирамиде их отношений. Наконец наступил момент, когда Эд взялся за установившуюся между ним и Роем связь и теперь тянул на себя, двигаясь в обратном направлении, к самому началу, разгребая под стылой листвой воспоминаний острое чувство необходимости друг другу. Он вспоминал о том, как волновался в первые недели знакомства, как был рад открывшимся перед ним просторам в изучении человеческой трансмутации, и, как прежде, возмущался небрежному отношению Роя к нему самому. Эд замечал неряшливость в обращении с собой, когда в глубине души голос кричал ему, что Рой никогда не был с ним до конца откровенен. Рой был достаточно горд, чтобы признаваться в теплом уважении к Эду и позволить ему знать о нем чуть больше, чем знал даже он сам. В этот момент он осознавал, что Эда волновала не настоящая цель, зачем он разделил с ним знания об алхимии и ответственность за ее использование. Рой не хотел дать ему возможность выяснить, неужели между ними не было отношений сложнее, чем те, которые были установлены порядком «начальник-подчиненный». Все было слишком запутанно, и Эд по своей привычке лез в самый центр клубка, чтобы размотать ленту времени, закрученную в узел, и расставить все по местам. — Я виноват в том, что в детстве допустил большую ошибку, которую исправляю по сей день. — Это хорошо, что ты осознаешь все причины, по которым когда-то что-то совершил и в итоге оказался неправ, но прекрати сокрушаться о том, чего уже не можешь изменить. Временами Рою было невыносимо смотреть, как Эд бросался обвинять себя, забывая о том, что каждый раз, как он решался на опрометчивый поступок, им двигали добрые искренние чувства. Он так хотел сгладить вину, лежащую на чужих плечах, но не знал, как. Тогда ему не были важны строгие рамки, которыми он разделял преимущество в служебном положении между собой и Эдом, а пытался сделать так, чтобы они исчезли или на некоторое время стали невидимыми. Он хотел быть Эду другом, и желание стать ближе отбивало место в его душе у желания быть выше, главнее, значимее в глазах Эда. Эд хотел напомнить, что в нем было теплое пламя его юной жизни, которое не угасло после бесчисленных проб, о результатах которых он думал в самый последний момент, когда уже четко понимал, что ошибался вновь. Эд замечал, как Рой забывал о себе, стараясь не дать ему с головой уйти в состояние отчаяния, и видел в этом знак того, что не был безразличен ему. В эти моменты Эд был готов поделиться собой, он так сильно этого хотел, что видел в Рое того, кому он был необходим. Эд был связан с Роем — факт, который когда-то был кем-то установлен. Может быть, самой жизнью. Рой не был склонен верить в знаки судьбы и доверял своему опыту, который подсказывал, что сейчас Эд подбирался к новому узелку, распутать который смог бы лишь тогда, когда снова перероет свое прошлое. — Ты выглядишь уставшим. Поговорим завтра. Эд повернулся к двери, сделал шаг в сторону выхода, в раздумье остановился. Глупо. Затем разозлился на свою неуверенность и, подойдя, взялся за ручку. Он провел рукой по медному покрытию, которое было украшено резьбой и сразу выделяло кабинет Роя среди других. — Я бы хотел закончить этот разговор сегодня, — ответил Эд. — И извините за грубость.  — Давай присядем. Волоча ноги, Эд подошел к дивану и сел на противоположной стороне от Роя. Он сильнее укутался в плащ, инстинктивно закрываясь, хотя сам же выступил против того, чтобы сию минуту разойтись по домам. — Давай сойдемся в следующем: я знаю, что тебе не по нраву армейская жизнь, а мне еще никогда не приходилось иметь дело с дерзко настроенным против сложившегося уклада подчиненным. Ты же не будешь против, если мы упростим друг другу жизнь, постаравшись сгладить острые углы в отношениях? — Думаете, что умеете запросто находить общий язык такими словами? — гордо произнес Эд. — Ты прав, не всегда, — Рой внезапно улыбнулся. — Но я ведь могу и приказать. Эд цыкнул. — Я не могу дать тебе исчерпывающие ответы на то, что ты ищешь в алхимии, но справлюсь с твоей нелюбовью к служебным порядкам. Часы государственного алхимика показывают только то, насколько ты ценен для страны, а ее интересы изменчивы. Мысленно Эд согласился со словами Роя и спросил самого себя, почему продолжал показывать неприкрытую грубость, когда с ним пытались быть откровенны. Он опустил глаза и подумал про часы на поясе — такие же были и у Роя. В чем-то они оба были под стать друг другу, но сходство заканчивалось буквально на одной лишь вещи. Эд продолжал бы убеждать себя в этом и дальше, пока украдкой не бросил взгляд на Роя и не увидел на его лице отрешенность. Он тоже был заложником своей мечты, но умел вертеться так, чтобы самому использовать свое служебное положение и не давать этому порядку повернуть против себя. Может быть Эда и возмущала его хитрая натура, но он еще ни разу не видел, чтобы Рой избегал серьезных приказов и поручений. Рой знал себе цену и умел доказать это, и в этом качестве Эд видел отражение себя. — Мне нельзя отказываться от звания. Это все, что у меня есть для поисков новых материалов. — Значит, остаешься? — Я никогда не отказываюсь от принятого решения, — жестко ответил Эд. — Каким бы неприятным оно ни было. Сначала Эд думал, что оставался на службе ради доступа к Центральной библиотеке, ради того, чтобы быть в курсе последних новостей, которые не оглашали открыто. Затем он почти признал себе, что ему было необходимо вносить сумбур в строгий распорядок дня Роя и убеждать его в отсутствии у себя понятия дисциплины. У него не было необходимости интересоваться людьми, пока в жизни не появились четкие обязанности и личная ответственность, исполнять и нести которые требовал не кто иной, как Рой. Рой искоса посмотрел на Эда. Если бы у него, кроме желания знать об алхимии все, не было пропуска к засекреченным материалам, видел ли Рой его в штабе так же часто, как свои сны, отзывающие в прошлое? Ночные кошмары, полные красного, как кровь, огня, где Рой надевал на руки перчатки и по одному щелчку пальцев целые улицы дымились в пепле разрухи. Огонь был его стихией и проклятьем, и Эд, не осознавая того полностью, хотел им стать. Он хотел заменить пламя разрушения на безопасный золотой огонь, мерно потрескивающий и приносящий спокойствие. Истина была в том, что огонь Роя был опасен и нес за собой смерть, а Эд верил в себя и был готов рискнуть всем, чтобы попытаться вдохнуть в него жизнь. Возможно, он ошибался и ему стоило предоставить Рою возможность самому разобраться со своими проблемами, не вмешиваясь в чужие дела. Но с того момента, как он стал подчиненным, переживания Роя он начал считать и своими в том числе. Это было странно, необъяснимо, иррационально. Эд только усложнял себе жизнь. Он много думал о том, что делал все не так, однако в тайной привязанности к Рою видел впервые верно принятое решение. Или он снова принимал ложное за правильное. Возможно, Эд сгорел бы в черном огне, который пылал в душе Роя, но это был бы первый и последний раз, когда он делал шаг в неизвестное и не проваливался в пустоту. Он имел точное представление о том, ради кого готов был забыть об осторожности, попробовать докоснуться до пламени и не обжечься. Эд нерешительно придвинулся ближе, обратив на себя внимание. Рой следил за его взглядом, будто пытался уловить в нем намек, который облегчил бы ему выбор среди множества слов, которые скопом вертелись в голове. Он не смог найти ни одной подходящей фразы, чтобы что-то сказать, даже когда ладонь Эда легла поверх его. Рой сосредоточенно рассматривал лицо Эда, внезапно ощутив прилив волнения, и неловко опустил взгляд на руку, повернул ее тыльной стороной вниз и слегка сжал ладонь Эда, чтобы убедиться наверняка. Эд был нужен ему, но сколько бы тот ни ждал признания, никогда бы его не услышал, потому что Рой не согласился открыть для кого-то свою вечно беспокойную душу. Так он думал сначала. Когда Эд сел вплотную и наклонил голову вбок, Рой подумал, что тот слишком наивен для своих лет, чтобы ждать доверительного жеста в ответ, и посмеялся над самим же собой, наклоняясь вперед. Они замерли в неудобных положениях, как фигуры, внезапно начавшие свое движение и навечно запечатленные в этих позах на снимке, и смотрели друг на друга, не желая терять из вида любую эмоцию, украдкой проскользнувшую на лице. Легкомысленно. Необдуманно. Безнадежно. Рой вновь горько усмехнулся, смотря на себя со стороны, и, думая, совершал ли он главную ошибку своей жизни, сократил расстояние. Эд не закрывал глаз и все же вздрогнул, когда почувствовал на своих губах теплое дыхание и почти невесомое прикосновение. На секунду он и правда подумал, что обожжется. Испуг исчез столь же неожиданно, как и зародился в глубине души, когда Эд ощутил, как на его щеки легли чужие ладони, и он подался вперед. Эд вытянулся в пояснице и будто дал Рою знак закончить беседу, в которой никто не высказал бы все, о чем думал, и постараться понять его иначе, смелее целуя в ответ. В нем с рождения горел огонь, который с годами становился ярче, отчего Эд чувствовал сильную необходимость поделиться им с кем-то, но не находил и будто сгорал сам. Сейчас он был рад разделить его с Роем и заменить им сизое пламя разрухи. Рой принял порыв Эда, пропуская между пальцев его жесткие волосы и растворяясь в ощущении невесомости. Он слышал чужое робкое дыхание, далекий шум улицы, но яснее мог слышать, как Эд пытался усесться поудобнее и не запутаться в плаще. Надоедливый шорох, резавший слух, заставил Роя прерваться и, потянув Эда на себя, усадить к себе на колени. Эд замер. Рой чувствовал, как тот весь напрягся, не смея пошевельнуться, словно боялся, что все, происходившее с ним — ненастоящее, исключительное, невероятное, — вот-вот рассыплется на бесчисленные частицы, и он уже никогда не сможет собрать их заново. Не сможет вновь ощутить живой человеческой близости с Роем и позволит пламени в каждом из них пожирать их изнутри. Они бы сгорели в огне мыслей и переживаний, если бы не их безумные поступки, которые чудом спасали своим безрассудством. Рой не решался назвать это любовью, потому что все было не так просто, все было запутанно, и, чтобы понять самому, он присоединился к Эду, помогая распутать клубок неопределенностей. Он снова целовал его, но с остервенением, путаясь пальцами в волосах и пропуская между ними каждую прядь, касался Эда так нежно, что тот начал увереннее придвигаться ближе, не понимая, что сидел вплотную, но от этого распаляясь пуще прежнего. Рой опустил руки на плечи Эда и, медленно стянув с него плащ, сбросил его на пол. Эд вздрогнул от прикосновения чужих рук к оголенной коже и с остервенением дернул край воинского кителя, словно не хотел быть единственным, кто решил открыться и поделиться своими чувствами. Он не знал, что сделает в следующее мгновение, подчиняясь импульсам сознания и руководствуясь только внезапными порывами, которые считал единственно верными. Когда Рой, поняв его знак, сбросил китель, Эд не смог контролировать непроизвольно участившееся дыхание. Сердце гулко забилось, в волнении кровь прильнула к щекам, и Эд, чувствуя, как краснеет, опустил голову. Они больше не целовали друг друга лишь потому, что оба хотели зайти дальше и не решались. Рой видел, как Эд разрывался между своими желаниями, не зная, какому отдаться, поэтому сам опустил руки к поясу и взялся расстегивать пуговицы. Эд оперся руками сзади себя о колени и двинулся вперед. — Приподнимись, — сказал Рой. Эд был всего лишь его подчиненным, но одним из немногих, с кем Рою было спокойно. Сейчас на душе было тепло, будто Эд взял в свои ладони его серый тлеющий огонь и вдохнул в него желание жить и бороться, не оглядываясь назад. Им было жарко от тесноты, которая заставляла изнывать от нетерпения, и Рой удовлетворенно улыбнулся, когда прижался к Эду и обхватил рукой оба члена. Эд невнятно простонал и закинул голову назад, отдавая себя в полное распоряжение Роя и как никогда ранее доверяя ему. Он ходил по грани, рискуя упасть, опасно откидываясь назад и двигая бедрами навстречу движениям руки Роя, плавным и будоражащим каждую клеточку тела. Он слышал звеневшую в ушах пустоту и срывавшиеся с губ Роя тихие стоны, будто тот все еще пытался держать себя в руках, но был так же близок к пропасти. Они одновременно подались навстречу, мягко и трепетно целуя друг друга, краснея от страстного стремления быть ближе, понять без слов, принять чувства друг друга. Уткнувшись лбом в чужое плечо, Эд неравномерно дышал. В своем бессознательном любопытстве он опустил голову к ключицам Роя и провел по коже влажным, ласкающим своими прикосновениями языком. Эд поднял взгляд, посмотрел в затуманенные страстью глаза и, когда Рой плавно переместил руку наверх, подавил стон, с силой закусив губу. Он содрогнулся, чувствуя себя разбитым и счастливым, пережившим столкновение двух огней и готовым ощутить внутренний раздрай еще бесконечное число раз. Рой приподнял его голову за подбородок, чтобы посмотреть в глаза и увидеть, как под прикрытыми веками плескалось горячее пламя желания, и, несколько раз проведя рукой по все длине, изнеможенно застонал в чужие губы. Отдав последние силы на то, чтобы укусить Эда за нижнюю губу, Рой откинулся на спинку дивана и шумно задышал. Теряя последние крохи воздуха и безнадежно, но осознанно утопая в наслаждении, Эд устроился сверху на его груди, пытаясь успокоить бешено бьющееся сердце. Рою был знаком огонь, срывающийся с концов пальцев при щелчке, но с человеческим пламенем, теплящимся глубоко внутри существа, его познакомил лишь Эд. Где-то внутри него загорелся мирный огонек, который сохранял, а не уничтожал, и Рой спокойно выдохнул. Рой хотел сказать Эду о многом — факт, который он не смог бы переврать, даже если бы попытался. Но он молчал, видя лежавшую на нем светлую голову, и понимал, что верным решением было ничего не говорить.