шипы и розы

      Мама сказала, что если он заревёт, то она вырвет ему сердце вместе с этими грёбаными проростками.       Ханахаки не обычная болезнь, и неделя в медпункте — абсолютно не то, что могло бы помочь Рэю, чьи и без того слабые лёгкие разрывались от ненормального давления цветочных колючек. Но Рэй же умный мальчик, жаловаться нельзя, знает, что плохо будет, что в этом проклятом Благодатном доме так, мать его, хорошо, что любая информация или слух о том, что товар превосходного качества словил сжирающую изнутри болезнь, от которой даже нормального лекарства ещё не придумали, будет маме совсем не на руку.       Мама врёт детям, что у Рэя тахикардия.       Рэй врёт Норману, что ему уже гораздо лучше.       Рэй ведь не плачет, он сильный. По крайней мере, так ему говорила мама, утирая его густую чёрную кровь, стекающую с подбородка. Ему не впервой ощущать эту боль, сквозь голубые паутинки вен на предплечьях разглядывать сдавливающие кость стебли с шипами. Мама говорит, что его можно поздравить с годовщиной. Рэй иронично ухмыляется, мысленно добавляя, что прошло уже как минимум лет пять.       Когда маме привезли инструменты, Рэю было уже плевать на то, что будет происходить дальше. Что так, что позже — смерть неизбежна, и он её давно принял, как нечто должное, и потому совсем не боялся. В тот вечер мама предупредила Эмму и Нормана о том, что Рэю стало ещё хуже, и всю ночь она проведёт рядом с его постелью, чтобы в любой момент оказать ему помощь, но, Господи, это такой бред, что Рэй ёжится от одной только мысли, что Норман давно просёк всю эту дурацкую фишку с постоянным ошиванием в медчасти и узнал, какого же чёрта Рэй переехал в отдельную от всех детей комнату.       У мамы руки красивые, тонкие, с аккуратными ногтями, покрытыми прозрачным лаком. Ухоженные. Этим рукам совсем не подходит медицинский скальпель, кипячёный в дистиллировке, в воздухе вырисовывающий траекторию над оголённой грудью мальчика, по которой он потом смело сможет ступать. Мама ведь никогда не сделает своему родному ребёнку больно нарочно, на то она и мама, ведь так? Изабелла с нежностью проводит под четвёртым ребром остриём инструмента.       Из кровоточащей жгучей раны выполз мятно-зелёный в кровавую крапинку лист. Мальчик прогнул спину вперёд, безуспешно пытаясь растянуть точечную боль по всему телу. Мама, потянув за маячащий из-под ошмётка раны стебель, вытащила нераспустившийся бутон. Рэй три раза кашляет в кулак кровавой смесью и впивается пальцами в покрывало. Хочется кричать, но воздуха больше нет. Под кожей таких ещё десятки, и каждый норовит забраться и расчехлить всю грязную подноготную Рэя, которую он так тщательно скрывал все эти невыносимо долгие годы.       — И почему с тобой всегда было так много проблем? — Изабелла непринуждённо улыбалась, закрепляя эластичный бинт на левом боку Рэя.       Рэй лишь жмурился, как дитё, и медленно пожимал плечами.

~

      Однажды днём Рэй не сдерживается и выплёвывает на помятую высушенно-жёлтую траву сразу четыре бутона тёмно-красных роз, окроплённых его же собственной кровью, и Эмма, стоящая над ним, громко взвигивает от страха, хватаясь сначала за подол юбки, а затем бросаясь к сгорбленному Рэю, стыдливо прячущего лицо за свисающим рукавом. В ту же минуту Эмма дрожащим голосом клянётся, что не скажет об этому Норману никому, но просто так от мальчика не отстаёт и затаскивает его в комнату мамы.       Плакать Рэю нельзя, мама сказала, что это неправильно, и не верить маме — самый страшный грех в этом Эдемовском саду жизни, но Рэй — отвратительнейший атеист, и дела ему нет до вашего Бога, и слёзы прожигали его щёки влажными дорожками; розы пустили корни под лёгкие, вылетая наружу одуревшим от боли криком мальчика, и Рэй впервые в жизни просит Эмму его пристрелить.       У девочки дрожит тело, и Рэй знает, что эта война не для неё и давит очередной рвотный позыв и прогоняет подступившие слёзы к воспалённым пустым глазам, быстро моргая. Норман стучится к маме, но Рэй просит ему не открывать.

~

      Рэй ненавидит боль, но если так эти цветы поскорее раздавят ему сердце, то он был готов и потерпеть; из резаных ран вдоль предплечий заместо крови сочились тёмно-красные лепестки.       Мама передавала, что он стал совсем несчастным, и он скоро будет совсем не первоклассным товаром.       Рэй улыбался, пытаясь одурить свой собственный мозг.       Он ведь счастлив — есть кров, еда, книжки, друзья. А то, что сердце вместе с кровью гонит по его телу злополучные семена роз, то это какой-то пустяк и дебильная выдумка очередных фанатиков, сказка и легенда, и вообще, кому ведь до этого дело, ну, когда-нибудь эти точёные шипы разорвут его кожу к чертям, но некому о нём горевать, а значится — всё супер, и можно об этом не беспокоиться, но это идиотское выражение лица Нормана продолжало мерещиться в Рэевых снах, и его залитая медью оранжерея вспыхивала самым настоящим пожаром, до костей обжигающим руки.       Из-под ногтей Рэй вытаскивает очередные колющиеся шипы и мерзко щурит глаза от накатывающейся боли. За окном дышал осенней прохладной вечер.       Ханахаки — необычная болезнь, и никакие антибиотики Рэя тут не спасут, разве что тот самый слащавый двадцать два-девятнадцать-четыре, худосочный и до хруста в окутанных лозами рёбрах милый парень, сам того не понимая, забравший у Рэя дешёвую душу.

~

      В ту же ночь Норман давится своими первыми тёмно-коричневыми розами.