nothing is forgiven unless you want it to be

куникида всегда был человеком, желающим создать идеальный мир. дазай никогда не был человеком, желающим смерти. однажды куникида поклялся себе, стоя на коленях рядом с искалеченным трупом маленькой девочки, что больше никто не погибнет на его глазах. однажды дазай поклялся, стоя на коленях у могилы единственного друга, что больше никогда не станет сражаться на стороне зла. если бы куникида знал, что то, что он вырвет себе сердце, поможет хоть одному человеку, он бы без промедления это сделал. если бы дазай знал, что то, что он вырвет себе сердце, поможет ему хоть на миг почувствовать себя живым, он бы без промедления сделал это. куникида был готов пойти на любые жертвы, лишь бы достичь эфемерного идеала. дазай отчаянно, до боли в груди, до разодранных запястий, до расцапапанного лица, хотел вновь почувствовать себя живым. куникида хотел видеть мир без каких-либо оттенков, хотел больше никогда в жизни не брать в руки оружия. дазай хотел вернуть бывалый запал, который был потерян слишком рано, хотел снова почувствовать хоть что-то. даже если это боль. боль от нанесённых им самим ран, боль, полученная от ударов во время битв, в которые он бросался, не беспокоясь о себе, боль от пощечин и подзатыльников, которые он ежедневно получал от куникиды. боль помогала ему почувствовать, что он хоть немного искупает свою вину перед всеми, кто пострадал от его рук. куникида надеялся, что настанет тот день, когда вместо того, чтобы поднять руку на осаму, он сможет притянуть его в свои объятия. день, когда дазай наконец перестанет молить бога о смерти. куникида мечтал, чтобы дазай больше никогда не думал о самоубийстве, мечтал о том, чтобы в его глазах зажглись искры. но главное, куникида мечтал о том, что однажды дазай поймёт, что стоит выбирать светлую сторону не ради призраков бывших возлюбленных. куникида мечтал, что однажды дазай сможет по-настоящему раскаяться и занять место рядом с куникидой не из-за обещания, данного сквозь слезы, стоя на четвереньках на ледяной земле, а из-за желания искупить свои грехи и сделать все что в его силах, для того, чтобы помочь нуждающимся. дазай молился богу, в которого не верил, чтобы однажды куникида перестал презирать его. куникида каждую неделю приходил в церковь, где молился лишь об одном - чтобы дазай наконец-то обрёл покой. дазай считал куникиду идеалом. куникида считал дазая запутавшимся мальчуганом. дазай не знал, что каждый вечер куникида давится слезами горечи, ломая ногти и вырывая волосы, виня себя в смертях тех, кого не смог спасти. куникида не знал, что каждый вечер дазай дрожащими руками, некрепко держащими лезвие, пытается провести им по рукам, но каждый раз роняет его, тихо шепча "прости". куникида не знал, что однажды он сможет сидеть, обнимая дазая, убаюкивая его, гладя по голове и шёпотом напевая французскую колыбельную. дазай не знал, что однажды он сможет уткнуться в грудь куникиде и больше не сдерживать тихих всхлипов. настанет день, когда дазай услышит заветные слова "я прощаю тебя. конечно, я прощаю тебя" и их продолжение "но сможешь ли ты простить себя сам?", которое выбивает из груди осаму весь воздух, заставляя вцепиться в плечи доппо, протяжно воя. всякий раз, как куникида обнимает дазая, тому хочется зажаться, спрятаться, расцарапать себе лицо, лишь бы больше никогда не вспоминать, что прикосновение чужих рук заставило его что-то почувствовать. он не заслуживает любви, не заслуживает даже простого внимания со стороны куникиды. он достоин только жестоких ударов и суровых наказаний. но куникида доказывает ему обратное, собирая его по кусочкам, склеивая искалеченное сердце. и когда дазай робко и неумело обнимает в ответ доппо, то понимает - он может искупить свои грехи. работа в агентстве на износ приносит такое же удовлетворение, как и касания рук куникиды, с улыбкой хлопающего его по плечу. дазай стирает все барьеры, показывая свои шрамы и позволяя доппо менять ему бинты, учится принимать комплименты и похвалы, улыбаясь в ответ. рядом с куникидой дазай снова начинает чувствовать себя живым. и, кажется, все меньше задумывается о смерти.