IYRLN

      Она не любит долгое начало, потому что кружащее голову отчаяние постепенно выветривается и не оставляет после себя ничего, кроме жалости. К нему или к себе — она так и не понимает, когда ловит на своих щеках его сухие губы, или когда сдирает с него хаори; простое выплескивание накопившейся за день горечи его неторопливыми действиями превращается для Шинобу в ад. Рука на пояснице, прижимающая её ближе, прожигает сквозь одежду чуть ли не огнём — она тянет его за рубашку и безмолвно просит не обращаться с ней, как со стеклом, но у него, кажется, свой темп и своё представление. «Вот почему тебя никто не любит» кусает губы как свои, так и его, насильно вырывая стон и тихий вздох, Шинобу напирает вперёд и вжимает его в стену, чудом не спотыкаясь о раскиданные по полу вещи; «вот почему» — она отдавливает ему все ноги, когда встает на носочки, чтобы дотянуться. Когда он склоняется, будто гибкая ветвь ивы, её улыбка падает вниз и разбивается на множество мелких осколков, впивающихся в сердце.       Её руки скользят по шершавой ткани, захлебываются в пуговицах и чуть ли не рвут нитки на части, тяжёлое дыхание набивается ватой в уши — Шинобу трясёт головой, но Гию не отстаёт и следует за каждым движением. У него получается быстрее — объятия тугих бинтов становятся легче; она расстёгивает последнюю преграду и распахивает рубашку, подставляя шею жадному поцелую. Она не любит смотреть на его полуобнаженное под одеждой тело, чувствуя, что сложенный ею в голове его образ холодной принцессы рушится, оставляя за собой только кусочек открытой уязвимости. Если бы она знала о его увлечениях кем-то, или даже застукала в процессе, то было бы гораздо легче — абсолютная неготовность принять такую сторону другого человека выбивает её из колеи.       Вжимаясь в его тепло, Шинобу сжимает пальцы на его рубашке один за одним, словно пересчитывая все их встречи, и тянет вниз — ответом скользит по шее кончик языка и кожу пронзает дрожь; она вздыхает и позволяет ему стянуть свою форму. В соревновании на скорость она требовательно подаётся бёдрами вперёд и бесстыдно хватает его за пах — Гию кусает её около ключиц, и, наверное, они в расчёте: когда в ладонь упирается стояк, она чувствует, как между ногами перестаёт быть сухо.       — Томиока-сан, — подначивает она, аккуратно сжимая его член, не в силах устоять перед соблазном.       — Кочо, — будто сорванным голосом он тихо хрипит в ответ и, крепко обняв, поднимает в воздух. Каждый раз становится повторяющимся ритуалом, и если бы она могла, то в отместку подняла бы его и заставила почувствовать себя ребенком, но вместо этого её наспех натянутая улыбка исчезает в контурах его лица, Шинобу перебрасывается с ним неловкими поцелуями с равным счётом, и болтает ногами, скидывая обувь. Удар о пол — она пропускает остановку сердца на долю секунды, когда он останавливается и просто смотрит на неё. Если бы было темно, или они были уже на большом футоне, то было бы легче, но яркий свет, льющийся сквозь окно, проявляет в его не-таком взгляде что-то не-такое. Шинобу закрывает ему глаза двумя чмоками в веки и пытается не думать, что он, может быть, только что улыбнулся; Гию продолжает держать её за талию и зарывается в её шею. Шаг, другой — его волосы между пальцами жёсткие и немного даже колючие, она вдыхает всей грудью и чувствует солоноватый запах моря, откуда он вернулся сегодня утром; третий, четвертый — его рука сжимается на её ягодице, Шинобу готовится обхватить его талию ногами, как слабый звук перехваченного дыхания подкашивает его, словно траву. Споткнувшись, он падает вперёд — пряди натягиваются опасно, и, наверное, больно, — но в последний момент он извивается рекой и приземляется на спину с глухим стуком. Осколки впиваются в грудь всё глубже — надеваемые маски крошатся, даже не будучи надетыми; Гию смотрит на неё снизу вверх из-под полуприкрытых глаз, и, кажется, он действительно улыбается. «Почему тебя», молча задаётся вопросом Шинобу — растрёпанная и полураздетая, — «никто не любит».       Его член упирается ей в бедро, поэтому, чтобы вытеснить из памяти только что увиденное, такое редкое выражение лица, она нетерпеливо ёрзает, тянется к ремню — значительно проще, чем пуговицы, — его ладони скользят по её хрупким предплечьям, практически их закрывая.       — Ты такой большой, Томиока-сан, — фыркает она, расстегивая ширинку, — а ведёшь себя как маленький, — проглатывает она, когда он касается бинтов на её груди и осторожно тянет на себя; обмотки расслабляются и готовая вцепиться мысль-аналогия с бабочкой ждёт своей минуты. Он убирает то, что ему мешает, напрягает живот и рывком садится, отодвигаясь одновременно к стенке и опираясь о неё — теперь она чувствует его всей промежностью и не может удержаться от всхлипа, когда Гию сначала очерчивает большими пальцами её грудь, а потом припадает к ней губами. Язык обводит чувствительную кожу, мигом отозвавшуюся на прокатившееся по телу возбуждение; сценарий быстрого перепиха держит её на плаву уже с трудом — когда он с вырвавшимся причмокиванием втягивает в себя сосок, а потом отпускает и легко дует, стирая холод теплом губ, Шинобу думает, что ещё немного — и точно сломается и расплавится. Шинобу цепляется за его волосы и задирает ему голову, грубо целует и нехотя извиняется, обводя языком укусы. Ныряет ниже, отбирает его роль и оставляет след за ухом, а затем ещё ниже, облизывает — «посмотри, что ты делаешь со мной. Просто», — и тоже дует, — «посмотри». Он не умеет читать мысли, поэтому лишь тяжело дышит, когда её движения превращаются для них обоих в мучение. Ещё чуть-чуть, или даже больше — время тонуло, цепляясь за плавающие на воде обломки, — и он тянется к ней, в пару движений расстёгивает её ремень и почти умудряется в таком неудобном положении стянуть её штаны.       — А ты гибкий, Томиока-сан, — шепчет она, стряхивая их с ног вместе с гетрами, пытается не отставать, цепляясь уже за его, — а у меня длинные руки, — словно по команде, он приподнимается вместе с ней на своих бедрах, а она решает проблему, стаскивая теперь уже его штаны и отбрасывая их куда-то в сторону. Теперь оставалось совсем немного — сглотнув, Шинобу тянет к нему свои ладони и проводит по шее, затем по ключицам и мышцам гладкой груди, сопротивляясь льнущему к ней не то отвращению, не то ужасу, нащупывает подушечками пальцев шрамы и смахивает водопадом с него рубашку. «Смотрю, Шинобу», — её волосы рассыпаются дождём по плечам, заколка отправляется куда-то к бесполезной одежде; он безмолвно втирает в неё скрытую команду продолжать узорчатыми прикосновениями к плечам, спине и ягодицам, — «и ты смотри».       Она отказывается, приподнимаясь на коленях и беря в руку его член; наблюдает за выражениями его лица — скованность покрывается осколками и сыпется вниз, его — лишь дрожит, как дрожит и он, когда она испытывает его движениями кулаком вверх-вниз. Она выигрывает схватку, когда с губ слетает тихий стон и он скрывает лицо в её груди, снова притянув ближе; для верности обведя большим пальцем влажную головку, она устраивается прямо над ней и медленно садится, но его руки, тяжело опустившиеся на поясницу, требовательно и чуть ли не с силой притягивают вниз. Шинобу охает, с шлепком очутившись на его бедрах; она уже была достаточно мокрая, чтобы легко принять его, и достаточно рассерженная из-за его вмешательства во все её планы, поэтому она без задержки начинает двигаться, слушая каждый его вздох. Первые круги ада остались валяться забытыми хаори на полу; впереди её ждала исхоженная вдоль и поперёк, незаметная за влажными звуками безвестность, в конце которой всегда таилось что-то страшное; сейчас же она готовилась к этому страху, ощущая в себе чужое тепло. Он отрывается от её покрасневшей и в нескольких местах уже потемневшей груди, и с особо сильным толчком навстречу притягивает её за шею — она наступает поцелуем первая, одновременно сжимая внутренние мышцы каждый раз, когда он подаётся обратно, ликует, когда он стонет ей в губы и стремится в неё снова. Зарождающийся жар внизу живота окончательно разламывает её на части, заставляя требовать только пройти весь этот путь с ней до конца; она целует его и хватает его за предплечье — его пальцы обхватывают её в зеркальном отражении, и Шинобу хочется плакать.       — Быстрее, — выдыхает она ему в губы, не говоря, что иначе ей не выдержать; опирается на колени и отдаёт ему полное управление — Гию подчиняется и ускоряет темп, сжимает свободной рукой её бедро и не отпускает её локоть, смотря ей в глаза — она устала держать оборону, поэтому безо всяких слов вглядывается в его тёмно-синие, слегка подёрнутые дымкой, будто глубокое озеро ранним прохладным утром. Гию делает толчок — и её губы раскрываются в немом «О», тащит её за собой куда-то наверх и катится вниз лавиной, подбирая под себя все остатки разума. Под ногами хрустят камни, а к краю подталкивают сильные руки; Шинобу делает глубокий вдох, когда его пальцы скользят вниз и, зацепив смазку, начинают вращаться у особо чувствительного места бесконечной часовой стрелкой; воздуха не хватает, когда он врывается снова — всхлипнув, она с силой сжимает его предплечье в просьбе и получает все ответы; вздрогнув, она опускается вниз и утыкается ему в плечо, ощущая, как морской прибой волной удовольствия окатывает изнутри и постепенно тает, уходя вдаль. Он успокаивающе гладит её по спине, и после нескольких толчков тоже срывается с вершины, выдав себя сдавленным стоном — крепкое объятие прижимает её к нему, словно самый прочный клей, и, подавшись его нужде, она, легко клюнув его в шею, обвивает руки вокруг.       Неизвестно, сколько проходит времени, прежде чем затекают ноги, или она решает, что нужно всё-таки с него слезть; ей достаточно, чтобы испугаться настолько, чтобы приготовиться уже к своему ритуалу побега. Шинобу медленно поднимается, но Гию не даёт ей этого сделать — как только ночной ветерок влетает в окно и холодит покрывшуюся испариной кожу, он встаёт, легко удерживая её на весу.       — Я не грелка, Томиока-сан, — на что получает неразборчивое мычание и спустя пару шагов мягкость футона под спиной. Он ложится рядом, набрасывая одеяло на них обоих сверху.       — Спи, — хрипло говорит он, устраиваясь поудобнее, и Шинобу хочет возразить, что их заметят утром, на что получает такое же смазанное «хм» и его отвернувшуюся спину. Закатив глаза, она сдаётся — так же устраивается спиной к нему, из вредности толкнув задницей напоследок. Размышления, что всё пошло не так, прогоняют маячащий рядом сон. Именно этого она боится — выходящей из-под контроля привязанности, больше не подходящей под определения секса для разрядки — казалось, её стучащее сердце было слышно где-то на Нагакумо. Шинобу глубоко вдыхает, пытаясь успокоиться и сосчитать до миллиона, но в голову продолжают лезть тысячи сценариев, ожидающих своего воплощения с первыми лучами солнца. Поток мыслей прерывается, когда она чувствует на своём бедре его руку, нашедшую её — с комом в горле Шинобу после секундного колебания всё же переплетает свои пальцы с его и замирает.       — Спи, Шинобу, — тихо и ясно шепчет он, потирая большим пальцем её кожу и она изо всех сил сжимает его ладонь, закусывая губу.       «Вот почему», целуют её полупрозрачные сквозь мутный взгляд слова, и она медленно засыпает, словно погружаясь в тёмные тёплые воды.