Здравствуй, Шон

В Мексике душно, жарко, а липкая плёнка пота становится буквально второй кожей. Даниэль в кровь расчёсывает руки и опускает их по локоть в океан, вода противно тёплая и едкая, после неё всё зудит и чешется только больше, но Даниэль пытается заставить себя поверить, что Шон бы любил океан. Вот только он вряд ли представлял, что это такое. Здравствуй, Шон, как твоё ничего? Мы в Мексике. Ты тоже в Мексике. До Пуэрто-Лобоса Даниэль тогда дотолкал машину с телом брата за рулём: если бы водительское пустовало, у патрулей возникли бы не совсем стандартные вопросы. А когда из-за горизонта слабенько загудели полицейские мигалки, Даниэль не сдержался и взвыл, затаскивая руку Шона на руль и выворачивая ему голову в инстинктивном жесте всех водителей проводить взглядом патрульную машину. Воздействуя на брата, Даниэль почти не дышал, в груди у него что-то ужасно болело и тянуло вниз. Я выучил много нового, Шон. Хотелось бы, чтобы ты увидел. Хотя… лучше не надо. Тебе бы не понравилось. В Мексике грязно. Девушки сильно перебарщивают с косметикой, мужчины годами носят одну ту же футболку, Даниэля очень часто тошнит. Продавщица из убогого магазина продуктов, единственного на весь район, предлагает перебить омерзение дурью, и Даниэль вскрывает её же кассу, чтобы расплатиться за это. От сомнительной чистоты кокаина ведёт голову, а в потолке застревают ножи и осколки посуды. Даниэль задыхается, рисуя в воображении, как Шон орал бы за наркоту, но даже в обдолбанном приходе не может представить это достаточно правдоподобно. Ты учил меня сражаться за семью, Шон. Но забыл объяснить, что иногда сражения проигрывают. Шон закоченел за несколько часов в машине. Когда Даниэль вытаскивал его на задний двор отцовского дома, его колени и локти остались согнутыми, будто под ним всё ещё было сиденье. Пытаясь выпрямить брату ноги, Даниэль явно что-то сломал ему, хруст костей, казалось, было слышно на другом побережье, а горло сжалось невидимыми стальными тисками. Даниэль обрушивал пластами на брата горячий мексиканский песок и думал, что кожа у него на лице слезет от слёз до костей. Лучше бы ты не давал мне добавлять что-то в твою историю, Шон. Тебе было лучше знать, что делать. Даниэль высветляет волосы, разбив третье зеркало, из которого таращится кто-то, предательски сильно похожий на Шона. Даниэль теперь редко смотрит в зеркала и куда чаще делает новые татуировки, потому что это приглушает зуд хотя бы на время. Что-то набивают по старым фотографиям, а что-то — по рисункам Шона. У Даниэля катастрофически не получается беречь что-то дорогое и очень ценное, поэтому память он предпочитает носить впоротой иглами под кожу. Я всё ещё не знаю испанского, Шон. Тут, на самом деле, не особо и нужен испанский. Угрозы на любом языке выглядят примерно одинаково. День на третий в толпе потных мексиканцев Даниэль пытался протиснуться к кассе, чтобы расплатиться за молоко, и кто-то пихнул его в сторону, а в месиве непонятных вряд ли цензурных слов проскочило грубое и злое, но нечто удивительно похожее на «enano», и Даниэль по инерции улыбнулся с тоской и нежностью, а потом рухнул на колени и зарыдал. Молоко из его обмякшей руки вырвал кто-то, кому не хватило, и по пальцам прошлись тоже, потому что он преграждал кому-то прямую дорогу. Даниэль обнаружил это не сразу. Ты говорил, плохие люди заслуживают смерти. В Мексике нет хороших, Шон. Он встречает девчонку по имени Кэт в баре. Она чуть старше, на вид ей столько, как он запомнил Лайлу. У неё забитые рукава, пирсинг в брови, и она постоянно жуёт фруктовую жвачку, выдувая по несколько пузырей в минуту. Она раздражает Даниэля, но она единственная, кто хорошо знает английский. А значит единственная, кто может понять, что он говорит о Шоне. — У меня тоже двое братьев умерли. Один в перестрелке, другой от передоза. — И ты не тоскуешь? — Один из них попортил меня, когда мне был двенадцать. Он был ужратый, ему было влом передёрнуть, и он присунул мне. Старшие братья — тот ещё отстой. — Не говори за всех. — Готова спорить, твой тоже хоть разок задумывался, как бы тебя нагнуть. В шестнадцать без секса полгода — взвоешь же. Даниэль больше не общается с Кэт. Кому угодно теперь общаться с Кэт затруднительно: у неё больше нет ни зубов, ни языка. Никто ей теперь не присунет: влагалище раскурочено, будто её насиловали сдетонировавшей миной. Толком она не может объяснить, что с ней произошло. Даниэль очень не любит, когда что-то плохое говорят о Шоне. Мне тебя не хватает, Шон. А тебе меня там не хватает? Даниэль не сразу решился взять в руки блокнот брата. Первую страницу он попортил: чернила расплылись от солёных капель, вздулась бумага, и Даниэль в панике захлопнул единственное своё сокровище и не прикасался несколько дней. Прошли месяцы, прежде чем он позволил себе пролистать душу Шона от начала и до конца. Он видел все эти рисунки, он знал, что они означают. Шон давал ему рисовать и раньше, но сам он решился только очень аккуратно внизу свободной страницы вывести пять слов: «История братьев-волков закончилась плохо». Мне жаль, Шон. Мне очень-очень жаль. Даниэль ставит цветы в пивную банку, вырезает дев Марий с рождественских флаеров, которые навязчиво всовывают в руки мексиканские дети. Даниэль изредка рисует и оставляет картинки на могиле брата, а утром тоскливо улыбается, видя их отсутствие. Он знает, что у океана суровые ветра, но даёт наивному десятилетке внутри себя, поверившему, что папа присматривает на небе за Грибочком, поверить и в то, что Шон забирает его послания. И это каждое утро даёт крупицу сил шагнуть в новый бессмысленный день. Пусть тебе спокойно спится, Шон. Мексика сбережёт тебя.