кесарю — сгорать

«Если бы мы и знали, кто мы такие, то наверняка последовали бы примеру сэра Артура Джермина, который однажды вечером облил себя маслом и поджег…» В прошлой жизни пролила бы океаны слез за каждый сгоревший по ее вине приют, каждый дом, где она провела хоть ночь. В прошлой — корила бы себя за то, что их было так много — так много сердобольных людей, готовых предоставить кров девчонке, кутающейся в потрепанный шарф. Пропасть лет. Разлом во времени глубиной до земного ядра. Океаны успевают обратиться в пустыни, рушатся империи, гибнут цари и простолюдины. Меняется все, обращается пылью и восстает из праха новыми побегами. Лишь она неизменно бежит от Дарклинга, и земля под ногами пылает. Все слишком буквально для них, слишком приземленно и близко благодаря множеству могил, оставшихся за спинами. У Дарклинга все еще больше, но пару вечностей спустя разница в счете станет несущественной. Когда-то оплакивала всех и все, погибшее навеки: оленя из стада Морозова, морского змея, охранявшего моря задолго до рождения маленькой заклинательницы солнца, красоту Жени и душу Дарклинга, своего Мала и маленькую сиротку, которая душила в себе свет страхом, чтобы «злые гриши» не разлучили ее с единственной семьей. Сейчас стеклянными глазами в монитор пялится, на котором огонь и сажа, бледные напуганные лица и тела, спрятанные в черном полиэтилене. Мертвые куколки, бабочки с пламенными крыльями. Не страшно, не стыдно. Сухие покрасневшие от часов у экрана глаза требуют лишь хороших капель, только и всего. Или порции хорошего сна. Она смыкает ладони в почти дзеново-беззвучном хлопке, компьютер отрубается, жалобно пискнув напоследок, и целый квартал вместе с ним погружается во тьму. Как чертов маяк наоборот. Алина улыбается от этой мысли так, что обветренным губам больно.

***

Он не приходит во плоти, только очередным видением. Хочется то ли расцарапать, разорвать этот его мрак, по обрывкам образов за спиной вычислить, как далеко /как близко/ Дарклинг на этот раз. То ли разорвать связь, сбежать снова, пусть тонет в своем мраке один /как века и века до нее/. Алина выбирает молчание, которое не приближает ее ни на шаг, но и не отдаляет. У Дарклинга под глазами следы бессонницы /она не верит, что это тоска/, когда он поднимает голову, то долгие секунды вместе его юного лица пялится череп, обтянутый сухой потемневшей кожей. /так ему и положено выглядеть. им обоим, если по правде./ — Неужели даже не наорешь на меня за очередную сгоревшую ночлежку? Иногда Дарклинг забывает, что больше нет ни Алины — напуганной маленькой девочки в большом дворце, ни Алины — святой в золоте, ступающей в толпу несчастных лучом света, чтобы утешить каждого, кто сможет дотянуться до ее подола, к которому будто бы даже равкианская грязь не пристает. Рано или поздно ты забудешь всех, кого убил. Она была его Алиной, одетой в его черное, позволяющей себя касаться, позволившей себе тонуть в его тьме. И та теперь тоже мертва, хоть и не будет оплакана. — Я пожертвую денег на его восстановление, если тебе станет легче. И может, на постройку еще парочки — если предупредишь, в какую сторону будешь сбегать. Алине хочется рассмеяться, и она язык прикусывает резко. У непрозвучавшего смеха вкус железа и соли. Почти света, может быть. У их затянувшейся игры привкус просроченных обещаний. Когда-то она думала о себе и Дарклинге, как о солнце и жаждущем поглотить его затмении, в какой-то момент они действительно почти перестали быть людьми, стали легендами, святыми и чудовищами, которым место в сборнике злых сказок на ночь, а не в захолустном пыльном баре, где никто не знал о жар-птицах, каньоне и гришах. Едва ли это было делом ее рук. Просто время оказалось беспощадно к империи, которую Александр Морозов мечтал построить; мир, во главе которого стояли бы самые могущественные гриши, погиб, толком не родившись. Их недоношенное дитя, не получившее ни имени, ни материнской любви. Алина не может не признать одно: ей доставляла удовольствие мысль, что когда непоколебимая власть Дарклинга рухнула, чтобы стать песком и пылью, ее не было рядом. Может даже, как в той сказке, она была мышкой, взмах чьего крошечного хвостика разрушил неразрушимое. Они были многим. Могли быть даже богами. Теми, чья любовь и ненависть сотрясали бы небо, заставляли обрушиться небеса. Теперь же осталась только привычка и, черт бы его, одиночество, которое больше никто не сможет оценить и измерить. Однажды две пустоты в них столкнутся, и породят такую тьму, что накроет весь мир — куда там каньону. Алина тешит себя невнятной надеждой, что хоть тогда что-нибудь почувствует вновь. — Я найду тебя, Алина, — в очередной раз обещает Александр (ей все меньше хочется называть его Дарклингом; жажда того, кто был, и вправду, могла заслонить солнце, привязанность того, кто остался — теснится тенями по углам одноразовых квартир). Это до жути пресные, приевшиеся слова. Она может подарить в ответ лишь такую же невыразительную усмешку. То, что было между ними страстью, океаном тьмы и света, полным чудес и чудовищ, обращается бесконечной усталостью. Костяное кольцо на безымянном пальце давно не натирает кожу и не рождает приступов тоскливой вины. Просто еще одна вещь из сгинувшего прошлого. Прямо как они двое. В конечном итоге, по-настоящему непростительными оказываются не мертвецы на счету Дарклинга, не стертые им города и сломанные судьбы. Ей хочется огнем выдохнуть обвинения прямо в его змеиные губы, привыкшие щедро делиться ложью и ядом со всеми, кто окажется близко. Она могла стать королевой всех королев, нет — большим, много большим. Тем миражом, к которому Дарклинг только стремился всю свою беспомощно-растянутую на дыбе жизнь. Могла переродиться, пока он видел только красивую куклу, прикованную к подаренному трону. По чешуйке все человеческое отбрасывать, перерождаться в неумолимой эволюции, чтобы не дать себя пожрать. Она стала строчкой из ветхих книжек, бледной девчонкой, меняющей города так часто, что они сливались в один, серый, изредка вспыхивающий огнем или неоном. Она стала паутинкой между эпохами натянутой — от которой любой мог отмахнуться легко. Их песня никому не интересна, им самим прежде всего. Просто новых выучить не удосужились.

***

…Еще одна потерянная Алина сбрасывает с себя куртку тяжелую и мужскую, облизывает губы солено-кислые, и ладонями ему в солнечное сплетение упирается. За ребрами чернота колотится, но ей эту черноту выжечь дотла, по живому. Дарклинг не морщится даже: он, больной ребенок, чьи дары — мертвые птицы да остывающие угли, не умеет иначе. Возненавидь его, наслои злобы в нагревшиеся бокалы, не заметит ведь подвоха, за любовь примет. Она пьет молча и быстро, с каждым шотом голова только яснее. У него серые глаза темнеют и темнеют, словно весь свет здесь должен только ей принадлежать. Толпа в баре черна и безлика, толкает их друг к другу, теснит. Время проделывает похожие фокусы, но они почти научились его не замечать. Это не чувства, Александр, даже не жажда власти — нам нечего жаждать и нечем владеть в этом мире — это лишь движение волн, законы притяжения сил. В них нет воли, тем более нашей воли. Солнце восходит и заходит. Ночь наступает на горло всем, кто беспомощен перед тьмой и кто тьму подчинил. Они сталкиваются снова и снова дают очередному взрыву себя растащить. Не успеть согреть рук над огнем очередной катастрофы. Алина, которой не станет следующим утром, тянется на цыпочках, носом почти утыкается Александру в подбородок. Ей не хочется его поцеловать. По правде — уже пару веков не хочется. Но раз уж они притворяются людьми, раз уж не пытаются уничтожить друг друга хоть этот ничтожный обрывок времени… Все сотрется потом, не из памяти, нет. Сделается выцветшим, бороздами на камне. Коснись, пробеги пальцами как по шрамам — знаки прошлого оживут. Отступи, отвернись — и все занесет песком и прахом. Просто некоторые шрамы глубже. Просто некоторые процессы цикличны и бессердечны в самоповторе. Сейчас она понимает и чувствует то, что когда-то Дарклинг принял за спасение от одиночества. Потом — сотрет светом, выжжет очередным бегством. Слишком близко к сочувствию. Слишком давно они это оставили. Планеты продолжают вращаться. Они продолжают встречаться, неспособные уже ни на созидание, ни на уничтожение. Только продолжать движение. Танец хаоса, музыка энтропии. Нет ничего вечного, границы стран меняются на картах, лица королей, регентов, канцлеров, президентов. Ничто не вечно, потому что вечность корежит, искажает живых, придает форму, которой мы прошлые ужаснулись бы. Алина дробит их бессмертие — теперь одно на двоих — обращая в бессмысленность. Странно, что они не обросли шипами, чешуей, корой, не пустили корни в землю, не канули в море. Странно, что они тащат всю тяжесть времен на прежних хребтах, внешне неотличимые от прочих. Посмотри, Александр, оглянись, мы потеряны в этом захолустном баре, не святые и не злодеи. Размытое отражение за чередой бутылок, неоновое гало вместо золотых нимбов. Алина наблюдает, как пальцы, слишком человеческие, оттого чужие, очерчивают контур ребер под футболкой. Могла бы отрастить когти сейчас, попыталась вцепиться в обманчивую пульсацию, зная, что наткнется лишь на сгусток пустоты. Или собственное сердце вырвет. Для них любое насилие давно стало саморазрушительным, уроборосовым. И не нужны клыки и когти — у них другое проклятие, личное, по индивидуальным меркам подогнанное. И все равно ведь чудовища. Вцепиться бы в него, чтобы соль с губ и ободков рюмок стала солью на раны. Чтоб обожгло тем огнем, в котором он все пытается свою святую спалить. Алина находит слова, как нащупывают следы старых ран, и вдыхает их дымом Александру в рот. — Ты помнишь Николая? Она ждет издевки, очередного болезненного прокручивания памяти — как костяного кольца, когда имя того, кто был ее стражем и стал ее усилителем, еще задевало за живое, когда скорбь что-то значила. Она ждет пустоты, в которой стираются имена и лица. Но по лицу Александра пробегает нечто другое, и Алина понимает, что нащупала их общий надлом, так и не сросшийся правильно. Может ли чувство вины выживать так долго, особенно в таком, как Дарклинг? Может ли это быть чем-то иным? — Принц, который хотел посадить Санкту рядом с собой на трон… — Которого ты обратил в чудовище. Дарклинг еле заметно пожимает плечами, но за мнимой отстранённостью видится та страсть — ее призрак — которая никогда не была страстью к заклинательнице солнца. Страсть к стране, которой давно нет. К их народу, обреченному затеряться среди прочих сказок. — Не помню, чтоб моя сила оказалась лишней в окружении интриганов и предателей. — Тебе ли не знать все об интригах и предательствах, — Алина тихо смеется. Все это было слишком давно, чтоб им было больно. Почему-то черты Николая время пощадило чуть больше прочих, но и они оживляется памятью не для боли. Александр очерчивает контур ее лица мягким касанием, непохожим на то, к чему они давно привыкли. Жест скорее сожаления, чем нежности, и мир вокруг делается совсем смазанным, неважным. Наверное, выпито слишком много. Наверное, зря начаты разговоры о прошлом — хотя кроме него у них и нет ничего. — Жалеешь, что не выбрала его? — шепот Александра обжигает кожу меж бровей, кажется, он сейчас поцелует ее в лоб, как целуют покойников. За смеженными веками Алина ищет лисью усмешку, светлые локоны, пахнущие ветром, манеры одновременно принца и пирата, но тени и хлопанье крыльев расползаются в памяти, как темная кровь расползается поверх бинтов. Что ей сказать теперь? Николай был великим королем, несмотря на демона внутри. А может и благодаря нему — она не может исключить, что Дарклинг в чем-то прав. Николай предлагал ей власть и обещал любить, хотя бы как свою королеву и соратницу. Возможно, оставшись с ним, она бы осталась человеком. Под парадным облачением санкты, под тяжестью короны. Возможно, она сохранила бы что-то, что растеряла за века неумолимого бегства. Возможно, сам Дарклинг искал союзника не там. Возможно, он сумел бы разделить с Николаем не только свою черную силу, но и власть над их страной. Возможно, им никогда не нужна была сирота, даже не желавшая становиться гришом. Все это было так давно, но почему-то все еще задевает. Иссохшие лозы вокруг чьей-то могилы, чьи шипы вдруг оказываются достаточно острыми, чтоб пустить кровь. — Говоришь так, как будто я выбрала тебя, — отвечает Алина, не открывая глаз. Скоро очередная иллюзия закончится, отступит вместе с опьянением и обесценившимися откровениями. Она выторговывает у самой себя еще несколько минут. — Полагаю, у нас обоих давным-давно не осталось выбора, — его смех напоминает треск дерева в огне. Алина, которой не станет совсем скоро, позволяет укутать себя объятиями, позволяет себе не бежать еще несколько мгновений, не думать о тех, кого они загубили в своей нечеловеческой гонке. Гонке, в которой она давно не видит ни смысла, ни красоты. Что-то просто происходит, потому что не может не происходить. Где-то на луче времени они вместе стоят у могилы короля-демона. Где-то будут стоять у конца мира. И в отрезках между — бежать друг за другом. Алина покидает бар с рассветом, чувствуя, как занимается пламя в комнате, в которой она должна была остаться видеть сны. Ей давно уже не жаль тех, кто становится пеплом вместо нее. Может, немного жаль короля-пирата со знакомой тьмой в глазах. Рано или поздно она придет к Александру одетая в легкость бензина и тяжесть их общей памяти. Потому что ее солнце всегда будет жарче его костров. Потому что рано или поздно выгорит даже оно.