Put me down

      Промозглый ветер хлестал по щекам, а холод, кажется, проник до костей, сделав их хрупкими, как тонкий лёд. Но дрожала она больше от волнения, почти ломки - он опаздывает. Онемевшими пальцами набрала номер - не берёт.       Наконец, из-за угла показался мрачный вытянутый силуэт: чёрные пальто, шляпа и борода будто были единым целым, плавно перетекая друг в друга и покрывая худое, сильное тело. Сверкнули цепь, перстень и... глаза. Чёрные, хищные, сулящие опасность. Этот взгляд разлил жар по её бледному лицу. Не говоря ни слова, лишь улыбнувшись, он приобнял её за плечи, увлекая за собой через грязные улицы, сырые гаражные кооперативы и пустые дворы.       Вскоре хлопнула металлическая дверь его квартиры. Он галантно и всё так же безмолвно помог ей справиться с пальто и навис над девушкой, как коршун над добычей. Одни его глаза едва не холодно, мрачно шептали: "Моё".       Встав на цыпочки, она сумела закинуть руки ему на плечи, язычок нежно скользнул по грубым губам, сохранившим привкус хороших сигарет. В ответ крепкие горячие руки резко развернули малышку спиной, и, обхватив, прижав к себе хрупкий стан, мужчина жадно, плотоядно впился зубами в её шею. Дыхание девушки стало прерывистым, она ощущала, как он возбуждён и как властен над ней.       Через минуту она уже стояла перед ним, сидящим на кровати. Он никогда не разрешал ей раздеваться самой и теперь плавно, по-собственнически гладил под приподнятой юбкой ножки в чулках - один из его фетишей. Кажется, она вся - его фетиш. Розовые волосы, по-детски большие голубые глаза, маленький рост, хрупкость, короткая школьная юбочка... Девочке 16 и она послушно стонет и мурлычет, когда мужчина на 9 лет старше её уже ведёт горячим языком по её молочно-белой юной груди и втягивает в рот мягкий розовый сосок.       Он не любил её, но любил молодость, щенячью преданность, невинные, стыдливые стоны и то, как до боли узко было сейчас внутри.       Она не любила его, но любила силу, хищный взгляд, крепкие руки, сжимавшие до синяков и то, как мучительно рвалась плоть каждый раз, когда он входил.       Позы скоро наскучивали и менялись, девушку поставили на колени и уложили щекой на постель, теперь стало ещё глубже, тупой болью отозвались волосы, которые он нещадно тянул, но вместо криков слышались сдавленные всхлипы - он душил её, вколачиваясь жёстко, больно, то неистово и по-животному быстро, то медленно и с наслаждением, заставляя хвататься за железное изголовье, кусать кулак и самой ей не было ясно, от боли кричать или от удовольствия. Всё, что она знала - что вожделеет всей душой ещё и ещё. Боль закончилась, когда её легко, как тряпичную куклу бросили на край кровати, над лицом навис пугающе большой член и она, зная, что сейчас требуется, безропотно обхватила его губами. Он был солоноватым и влажным, девочка с наслаждением водила языком по венкам и кругами ритмично очерчивала головку, принимая его так глубоко, как могла. Мужчина, кажется, совсем озверел от желания, схватил её за волосы и буквально насиловал горло быстро, жёстко и глубоко, зажав нос и садистически наслаждаясь выступившими слезами задыхавшейся, но не смевшей воспротивиться малышки. Позже в её воспалённом мозгу именно этот момент отзывётся таким сладостным ощущением собственной нужности и близости с партнёром. И именно рык, с которым он кончил ей в рот, будет наградой, которую она вспомнит перед сном.       - Моя девочка... - Мужчина нежно поцеловал её измученное тело. - Я скучал по этому.

***

      Придя домой, она продолжит нежиться воспоминаниями об этом вечере, о том, как была желанна, как принадлежала мужчине.       Вот только через несколько дней, когда она продолжит раз за разом засыпать в пустой постели, говорить лишь сухими фразами по поводу учёбы и ощущать лишь собственные прикосновения, кажется, не более чувственные, чем касания холодной стены, в серой череде повседневных действий и молчании телефонной трубки, иллюзия, суррогат любви рассеется и девушку снова поглотит вязкое, мрачное, привычно удушающее

одиночество