Instead of the Eternal

Новая ослепительная вспышка неподалёку, в паре тысяч световых лет, на время разрушая космическую рутину, приковала к себе внимание маленькой, но яркой звезды, уже более шести миллиардов лет существовавшей в этой бескрайней и вечной Вселенной среди миллионов и миллиардов таких же звёзд. Вспышки сверхновых и рождение новых звёзд происходили нечасто, но каждый раз, как в первый, привлекали внимание маленького Золотца, в одиночестве коротающего бесконечное время в тёмной космической пустоте. Эту звезду так пару сотен тысяч лет назад назвал один пролетавший мимо астероид, отмечая, что светило было похоже на прекрасный металл, который можно было найти на далёкой зелёно-голубой планете, вращающейся вокруг Солнца. А Солнце Золотце знал — он сам видел, как оно родилось, как формировались вокруг него планеты, самой красивой из которых стала третья по счёту от светила. Она сразу понравилась тогда ещё совсем юному Золотцу. И много он ещё наблюдал новых звёзд и планет на своей вечности, много взрывов старых звёзд, вспышек сверхновых, биений загадочных пульсаров, квазаров — но красивее и загадочнее той планеты не видел ничего. Своим золотым свечением он отчаянно пытался дотянуться до неё, такой далёкой, но одновременно такой близкой, ведь ни одна звезда не находилась так близко к Солнечной системе, как Золотце. Своей лазурью планета будоражила любопытство неутомимого светила, манила к себе и сильно тянула — особенно последние полтора года. Он не знал, что такое физические ощущения, но именно это он и ощущал — как будто где-то там, на той голубой планете с лёгкой дымкой, вдруг появилось что-то непонятное, словно потерянное самим Золотцем и теперь недостающее, как оторванное от него самого. И тогда же к нему начала наведываться одинокая Комета с большим бело-голубым хвостом, которая стала ему другом. От неё он узнал, что та планета, которая так его манила и мимо которой по счастливой случайности летала Комета, зовётся у её обитателей Землёй, а населяют её разумные существа — люди. Комета, частенько наведываясь к более уж не одинокому Золотцу, рассказывала ему об их жизни. О том, как мало они живут — меньше века, о том, как всё время куда-то спешат, боясь что-то не успеть в скоротечности дней, и о том, как стремятся взять всё из жизни по максимуму. Золотце был очарован рассказами Кометы о земных закатах и рассветах, о голубом небе и белых облаках, о шуме морского прибоя и солёных брызгах волн, о пении птиц, о мягкой траве, о падающем снеге и прохладном летнем дожде, о шальном ветре, о кино и книгах, о музыке и танцах, о сочных фруктах и прекрасных цветах, о чае, кофе и сладостях, о прогулках по вечерам и пробежках по утрам, о душевных разговорах, о стихах и песнях, о простых человеческих радостях и улыбке, об одиночестве и о настоящей дружбе… Каждый раз Золотце не мог сдержать восторга от захватывающих рассказов своей подруги, всё больше мечтая о Земле, о том, чтобы побывать на ней, чтобы хоть на минуточку отпустить свою по сути вечную звёздную жизнь и вкусить жизнь земную, такую короткую, но такую насыщенную. Все полтора года дружбы Комета прилетала очень часто, но потом словно испарилась. Золотце не понимал, почему её нет, ведь он уже привык к её обществу и не мог без её рассказов, от которых становилось теплее, а свет его становился ярче. И однажды она всё же вернулась, но уже не такая яркая, как прежде, и устало легла на орбиту вокруг звезды, удерживаемая сильной гравитацией. — Почему тебя не было так долго? — с ноткой грусти в голосе спросил Золотце. — Прости, я боялась не успеть и спешила, как могла, но я уже не та, — тихо отозвалась Комета. — Жизнь моя уже на исходе, я почти растаяла, но должна успеть рассказать тебе о том, о чём не смогла ранее. — О чём же? — О том, что на Земле сильнее всего, — начала Комета. — Людьми там часто движут чувства, сильные чувства, которые толкают их на самые разные поступки. И это у нас тут, посреди царствующей вечности, предостаточно времени обдумать малейшие изменения. Но у них жизни слишком коротки, чтобы тратить их на раздумья. И заправляют тогда людьми эмоции и сердце, которое подсказывает им, в каком направлении двигаться. И есть среди всех чувств человека одно особенное, самое чистое и искреннее, самое тёплое и волшебное, за которое они готовы бороться до последней капли крови и пускаться во все тяжкие. Оно называется любовь. Она вспыхивает неожиданно в сердцах двух людей, когда они встречают друг друга и влюбляются. Это душевное чувство, но зачастую земляне, вопреки всему, ощущают его физически, словно находят недостающий кусочек себя, а с появлением в их жизни любимого человека всё становится на свои места. Душа словно порхает, два сердца бьются в унисон в своём особенном ритме, внутри разливается тепло и приятный трепет, а своего человека хочется никогда не отпускать и всегда быть рядом, говорить обо всём и молчать ни о чём, поддерживать и помогать в любых жизненных ситуациях, делить на двоих и радость, и горе, дарить друг другу свет и каждую минуту проводить вместе. Любовь овладевает ими полностью, а родные души, встретившись, уже не могут по одиночке, и никакая разлука и даже смерть становится не в силах разорвать связь между ними, ведь, если одна душа нашла другую, ту, что предназначена ей самой судьбой, ту, что с ней связана крепко-накрепко, она больше никогда её не потеряет и всегда будет с ней. Любви чуждо даже расстояние и время, и свои искренние чувства люди умудряются сохранить и пронести через все свои немногочисленные годы, отведённые им на Земле, становясь сильнее самих себя и сильнее самой жизни… И вдруг Комета затихла, становясь совсем крохой, такой, что Золотце уже еле мог её разглядеть. — Комета… — тихо позвал он, глядя на уменьшающуюся точку, от которой вдоль орбиты оставался только едва заметный след. — Ты что, умираешь? — Ничто не вечно, — ответила та, уже не в силах подняться с орбиты. — Я рождена куском льда, но внутри вовсе не так холодна. И я рада, что последние мгновения провела со своим другом. Спасибо, Золотце, что подарил мне немного радости и скрасил моё одиночество. Жаль, что я встретила тебя слишком поздно. С этими словами она из последних сил сорвалась с орбиты, но не наружу, а внутрь, падая к раскалённой поверхности звезды, сияющей яркими золотыми вспышками, в последний раз благодаря своего единственного друга и исполняя давнюю мечту коснуться его, ведь раньше это бы мгновенно убило её, но теперь уже не имело значения. И, объятая жарким золотым всполохом, крошечная точка растаяла окончательно, в последний миг испытывая то, что люди зовут счастьем, и оставляя после себя лишь тонкий голубоватый след на прощание. — И тебе спасибо, — в пустоту произнёс Золотце, понимая, что потерял нечто важное. Но одновременно с этим и приобрёл — ведь у него внутри, хоть то и невозможно, словно что-то всколыхнулось, вновь пробуждая странное ощущение, возникшее впервые немного больше полутора лет назад и всё это время странно тянущее к чему-то на Земле, словно Золотце оставил там недостающую частичку себя, без которой чувствовал какую-то непонятную пустоту внутри. И Золотце больше не мог держаться — особенно после вдохновенного рассказа умирающей Кометы. И, собрав весь водород внутри, он с невероятной силой вспыхнул и загорелся ещё ярче обычного, в тысячи раз вырастая в размерах и сияя ослепительным светом, интенсивно уничтожая все запасы топлива подчистую, и, наконец, с последним усилием взрываясь невиданным доселе по мощи во всей Вселенной взрывом сверхновой, расходясь на сотни и тысячи световых лет огромным облаком газа и пыли. И в это же время в отдалённом уголке маленькой земной страны под названием Корея с наступлением первого дня осени только-только родившийся малыш распахнул свои большие блестящие глаза, отливающие самым настоящим золотом и яркими всполохами — точь-в-точь, как на тёмном предрассветном небе, далеко-далеко в космосе, между крошечных, одиноко мерцающих звёзд.

***

Где-то посреди одной из шумных улиц Пусана разносились звонкие детские голоса, сотрясающие тёплый, душный летний воздух, а крошечные ноги поднимали от бега дорожную пыль. И только один ребёнок не бездумно носился вдоль и поперёк улицы со своими сверстниками, а, сверкая яркими золотыми глазами, искренне и осознанно наслаждался беззаботностью и безмятежностью детской земной жизни, переполненной чистой сердечной радостью и светлым счастьем, босоногим и голопузым, с ароматом маминой выпечки и ощущением дорожной гальки и мягкой травы под ногами, солнечными поцелуями на щеках и курносой кнопочке, с катаниями на сильных папиных руках и уютными семейными вечерами, каждая минута в которых кажется целой вечностью. — Чонгук, давай домой! — крикнула золотоглазому мальчонке миловидная женщина из окна дома, улыбаясь при одном взгляде на него. — Сейчас дождь начнётся, простудишься! Но, конечно, говорила она это лишь из привычки. Ведь женщина прекрасно знала, что домой лихой малый не пойдёт. И уж тем более, когда на улице дождь. Ведь Чонгук, едва только научившись ходить, тут же стал чуть ли не днями пропадать на улице, словно боясь не успеть познать весь этот мир. В отличие от всех своих сверстников, паренёк совсем не имел страхов, и, когда кто-то боялся залезать на высокое дерево, идти в тёмную заброшку или бегал от пчёл, Гук бежал впереди всех, ведя за собой других и восхищая своим бесстрашием и неутомимостью, словно самая настоящая батарейка была внутри него. Он спешил жить, как губка впитывая всю многогранность этого мира. И никогда Гук не забудет эмоции и впечатления от первых синяков, от шуршания песка под ногами на пляже и листьев под ботинками осенью, от тишины и спокойствия леса, от городского шума и суеты, от первой выпитой чашки чая и съеденной сладости, от первого букета, собранного собственноручно и подаренного маме, от ласкового ветра, от ощущения свободы под бескрайним голубым небом и от самых невероятных рассветных и закатных красок… А родители, глядя на своё неуёмное чадо, ласково прозвали его звёздочкой за его вечно горящие глаза и нескончаемую энергию. Годы шли один за другим, но Чонгук не менялся. Смешнявый и забавный малыш с всегда взлохмаченными тёмными волосами и звёздными всполохами в глазах только поражал всех своими талантами и успехами во всех начинаниях, за какие бы ни брался. Ну и, конечно, рос, как и любой ребёнок. Только вот ребёнок этот как-то незаметно вымахал в солидных размеров шкаф с настолько мощными мышцами, что даже взрослые парни иногда боялись лишний раз подойти к 16-летнему подростку, который явно не выглядел на свой возраст. По крайней мере, телом. Ибо лицом он всё ещё напоминал маленького милого кролика, на которого смахивал в детстве и которым прозвала его когда-то бабушка. И какова была грусть его семьи, когда ему пришлось переехать в Сеул, чтобы продолжить учёбу в старшей школе и затем поступить в престижный вуз, словами не передать. Никому не хотелось расставаться с любимой всей семьёй звёздочкой, хоть каждый и понимал, что парню нужно жить дальше, чтобы достигнуть всех целей и исполнения всех желаний. А для этого его нужно было отпустить. Тем более, что сам он нисколько не грустил по этому поводу, а напротив, с постоянно присущим ему энтузиазмом и восторгом воспринимал эти перемены в своей жизни. Впрочем, как и любые события. А родные и друзья даже спустя столько лет не успевали удивляться его нескончаемому оптимизму и жизнерадостности натуры. Но Чонгук даже не представлял, насколько кардинальные изменения ждали его за очередным поворотом. Ведь в сеульской школе, в которую он перевёлся, чтобы доучиться два года, в выпускном классе учился Ким Тэхён. Чон до сих пор помнил, как впервые его встретил, когда просто подсел к нему в столовой. Хотя, не так уж и просто всё было. Ведь Гука, несмотря на множество мест, подсознательно толкнуло именно к этому незнакомому парню с необычными пепельными волосами. И, едва подсев к нему и заглянув в бездонные туманно-серые глаза, отливающие серебряной дымкой, младший понял, что не зря доверился внутренним ощущениям — где-то глубоко в груди с новой силой затрепетало то, что он впервые испытал ещё за полтора с лишним года до того, как завершил свой звёздный жизненный цикл взрывом сверхновой. И понял, что же на самом деле он забыл на Земле. А впервые услышав приветливый тон глубокого и проникающего в самую душу голоса Тэхёна, увидев его обворожительную и такую необычную квадратную улыбку, Чон понял, что отдал свою вечность не зря. И пусть поначалу было сложно, Чонгук не отступал. Он каждый божий день с момента встречи с Кимом вспоминал рассказы Кометы и всё больше понимал, что же такое любовь. Ведь даже из самых искусных и искренних рассказов по-настоящему не узнаешь, что это такое, пока не испытаешь на себе, пока именно твоё сердце не тронет и не согреет таинственно-прекрасный трепет самого светлого чувства на Земле. Да что там на Земле — во Вселенной. И ради него и Тэхёна Чонгук был готов на всё. Ведь даже вся та жизнь, наполненная ярчайшими красками, казалась по сравнению с жизнью рядом с Тэ тусклой картинкой с телефона, на котором села батарея. Этот неземной парень затмевал даже само Солнце. И Чон действительно не сомневался, что он был не из этого мира. Ну не мог такой, как Тэхён, родиться на такой планете, как Земля! Или же на той просто случилось самое настоящее чудо, чему Гук был безмерно благодарен, как благодарен был каждому прожитому рядом с Кимом дню, каждому проведённому рядом с ним мгновению, которые он стал ценить больше всего на свете, понимая наконец, почему люди так торопятся жить в своём мире. Но космос с его нерушимой вечностью научил Чонгука ждать, и парень не торопил Тэ, хоть сам и понял всё уже давным-давно. Вместо этого он лишь всегда был рядом — и в горе, и в радости, утешал и помогал в самых трудных ситуациях и светил ярче солнца в самые пасмурные дни, а в яркие и светлые, которых, конечно, было подавляющее большинство, он вместе с ним разделял безграничное счастье, так и льющееся из старшего. Ну и что, что он был старше больше, чем на полтора года? Кто вообще сказал, что душа имеет возраст? Ну, быть может, и имеет — но точно не для Чонгука и Тэхёна. Они не знали такого понятия, отдаваясь безудержному внутреннему ребёнку в каждом из них и оба воспринимали мир исключительно в светлых тонах, так по-детски непосредственно и беззаботно. Они не подстраивались под жизнь, как делали это все остальные — они подстраивали жизнь под себя. Кончено, они неизбежно росли и менялись внешне и немного внутренне, но главное в них оставалось неизменным. А Чонгук, в свою очередь, видел, как с каждым таким днём Тэхён становился к нему всё ближе, мило называя его золотцем за его глаза и бесценность и навевая мысли о той самой невероятной космической связи и их вселенской предназначенности друг другу. И прошло целых два года со дня их встречи прежде, чем Ким на бесчисленных посиделках в кафе, парке, кино и других людных местах перестал стесняться переплетённых пальцев их рук и стал сам тянуться к руке младшего, стал чаще сам льнуть к Чону за объятиями, стал чаще касаться и смотреть в невероятные и волшебные глаза, всегда полные яркого золотого света и напоминающие звёзды, а в заботе наконец увидел чистую и искреннюю любовь, которую ничем не спрячешь. А у Чонгука она и без того плескалась через край — просто Тэхён был слишком юн и не понимал этого, не замечал, принимая за дружбу. За очень близкую дружбу. Но в конце концов почувствовал, что корни Чонгук пустил в его сердце гораздо, гораздо глубже, и осознал, что сам без него уже не может. Потому что любит. И, наверное, даже самых красноречивых выражений и слов не хватит, чтобы описать, насколько счастлив был Гук, услышав однажды во время очередных посиделок на крыше под закатным солнцем робкое признание из трёх заветных слов. И как сейчас он помнил снопы ярких искр в серебряных глазах старшего, когда брюнет подхватил того на свои мощные руки и закружил по всей крыше, заливисто смеясь, улыбаясь милейшей на свете кроличьей улыбкой и светясь ярче, чем звездой в прошлой жизни. А ещё Чонгук в красках помнил их первый поцелуй всё на той же крыше. Помнил Тэхёна, дрожащего, как осиновый лист на ветру, его бархатные щёки, пылающие под тонкими пальцами младшего, трепет длинных пушистых ресниц Кима на коже брюнета и нежные, мягкие губы с лёгким привкусом клубничного бальзама, который так любил старший… Он помнил всё. И неуверенность, и нежность, и страсть, и любовь. И первый раз их тоже помнил. Помнил, как стеснялся Тэхён своего тела, которое Чонгук готов был боготворить и называл произведением искусства, вгоняя бедного парня в краску, как мягко касался его, боясь сделать что-то лишнее или неправильное, как сцеловывал скупые горячие слезинки от лёгкой боли и непривычки с прекрасных дымчатых глаз и как крепко его обнимал Ким, впервые за всё время знакомства искренне прося никогда его не покидать. На что Гук, не раздумывая, поклялся ему собственной жизнью. Жизнью, которая рядом с Тэхёном каждый день становилась только лучше и счастливее, словно понятие «быт» выдумал от скуки какой-то чудак. Ведь даже когда они стали жить под одной крышей, отношения их нисколько не ухудшились. Более того, любовь стала только крепче, ведь каждый день проводить с любимым и делить с ним всё на двоих, создавая бесценные воспоминания, было самым настоящим счастьем. Вместе валяться в кровати до обеда по выходным, никуда не спеша. Пересматривать вечерами любимые фильмы с чашечкой тёплого чая. Дарить друг другу любовь бессонными ночами, наполняя комнату совместной мелодией наслаждения и оставляя на телах алые следы страсти. Вместе засыпать и вместе просыпаться по утрам… Спроси, пожалуй, кого-нибудь из них — каждый продолжал бы этот список бесконечно. И казалось, что счастливее они быть уже не могут, но… Судьба, как известно, любит сюрпризы. И таким в один прекрасный день стало маленькое чудо, появившееся в их доме по чистой случайности: в больнице, где работал друг Тэхёна, просто-напросто отказались от новорождённого малыша, а парни просто взяли и усыновили его, не колеблясь ни минуты. И с того самого мгновения их жизнь в очередной раз вспыхнула яркими красками, ведь малыш, так символично названный Тэгуком, до жути напоминал своих приёмных родителей: такой же жизнерадостный непоседа, спешащий познать весь мир и дарящий Чонгуку с Тэхёном столько прекрасных мгновений, что и сосчитать невозможно — первое слово, первый шаг, первые эмоции от мира, первые увлечения, первые друзья, первые дни в школе, первые двойки и первые пятёрки, первая любовь… Тэгук рос на глазах, а его родители ни на день не переставали гордиться сыном, становившимся невероятно добрым, честным, умным и правильным человеком, так же, как и Тэ с Чонгуком, не теряющим ни на миг своей истинной сущности и своего внутреннего ребёнка… Но годы, конечно, не щадят никого. Пролетела и маленькая вечность Тэхёна с Чонгуком, в которой они нашли друг друга и прожили жизнь, счастливее которой и представить было бы, наверное, трудно. И, сидя в больнице рядом с койкой совсем ослабевшего и полуживого Тэхёна, Чонгук всё так же, как и раньше, улыбался, а глаза светились золотыми звёздными всполохами, за всю жизнь ни капли не потускнев. И, несмотря на собственное физическое бессилие и вымотанность от переживаний за мужа, младший стойко держал свой пост, не позволяя себе покинуть любимого. Да и не смог бы, даже если бы захотел — чувствовал, что силы его на исходе, и держал обещание быть с ним всегда. — Тэхёни, — прошептал он, переплетая пальцы с любимым одной рукой, а другой зарываясь во всё те же, как и в первую встречу, необычные пепельные волосы и глядя во всё те же живые и блестящие серебристые глаза с лёгкой дымкой. — Мм? — отозвался тот, вопросительно поднимая брови. — Если я расскажу тебе кое-что, обещаешь ли ты мне поверить? — с надеждой в голосе спросил Чонгук, в глубине души, в принципе, и так зная ответ. — Конечно, — не колебаясь, ответил Тэ, чуть крепче сжимая длинными пальцами тёплую руку. — Когда-то давным-давно, — начал Гук, не отрывая взгляда от самых прекрасных на свете глаз. — Я был совсем-совсем одиноким. Это было долго, очень долго… Больше шести миллиардов лет. Я был звездой на окраине Солнечной системы и существовал даже дольше, чем она. Я видел, как появились Солнце и планеты, как рождались звёзды и как они умирали, а иногда даже общался с пролетающими мимо кометами и астероидами… Один из таких даже дал мне имя, которого у меня никогда не было. Он назвал меня Золотцем… Прямо как твоё прозвище, мило, правда? Но, честно сказать, мне от этого было ни горячо, ни холодно. Я был глубоко одинок, и даже жизнь звезды, вечная по своей сути, если только она не взрывалась сверхновой, была мне не в радость, а единственным утешением было наблюдать за Землей. И однажды у меня появилось странное ощущение, будто я что-то потерял на этой планете, словно что-то тянуло меня к ней… И все эти полтора с небольшим года, которые я испытывал это чувство, у меня был друг — Комета. Она летала мимо Земли и рассказывала мне потом о жизни на ней, а я никак не мог наслушаться и каждый раз испытывал неподдельный восторг от того, какая у людей насыщенная жизнь, несмотря на то, что длится она по космическим меркам жалкие мгновения. И помню, как я мечтал отдать часть своего бесконечного существования хотя бы за маленький её кусочек. А когда Комета в последние мгновения своей жизни рассказала мне о самом сильном, что есть на Земле, о том, что сильнее самой жизни и времени… Я не выдержал и, сжигая всё своё топливо, вырос до гигантских размеров и взорвался сверхновой. И с того момента все воспоминания в моей памяти были связаны исключительно с земной жизнью. За которую я никогда, ни разу не пожалел о том, что сделал, ведь Комета тогда рассказала мне о любви. — Гуки… — восторженно прошептал Тэхён. — Подумать только… Спасибо, что ты решился на это. Не знаю, что бы я делал на этой бренной планете без тебя. — А я не знаю, как бы я существовал без тебя и твоей любви, — ласково улыбнулся Чонгук. — И знаешь… Вечность — это самое малое, что нужно отдать ради такого, как ты. Ты не просто драгоценен, Тэ. Ты бесценен. Ты дороже самой жизни и всего, что существует во Вселенной, и я счастлив, безумно счастлив, что выбрал земную жизнь — а значит, и тебя — вместо вечности. — Спасибо, — уже еле дыша, прошептал старший, улыбаясь своей всё ещё неотразимой квадратной улыбкой и роняя горячие слёзы на подушку. — Спасибо за жизнь и нашу с тобой вечность, Гуки. Я люблю тебя. — И я тебя люблю, — в слезах ответил Гук, прильнув к родным губам и грудью ощущая совсем ослабевший бит по соседству. — И хочу, чтобы мы всегда оставались вместе, несмотря ни на что. — Вместе на целую вечность, — выдохнул остатки воздуха Тэ, последним усилием сжимая замок из рук, прежде чем тот навсегда ослаб, а сердце стукнуло в последний раз. В унисон с которым, испустив дух, затихло и сердце младшего. А тем временем Земля, как в далёком 97-м, наблюдала неожиданно вспыхнувшее ярким всполохом золотое облако в тёмном полуночном небе, когда на краю Солнечной системы из яркой звёздной пыли и обломков астероидов образовалась сначала ярчайшая, неповторимого золотого цвета звезда, а затем — маленькая серебристая планета, окружённая лёгкой дымкой, удобно устроившаяся на орбите вокруг своего светила. Кто знает, может, это было просто совпадение… А может, любовь и правда сильнее времени и всей нашей бренной жизни, и равна ей в своей силе только вечность.