В такие ночи

До сих пор иногда я вижу это во сне. Цепкая холодная рука, хватающая меня за плечо, грубый рывок, царапнувшие по каменной дорожке каблуки моих туфель. Упавший зонт. Крохотные капельки влаги на шерстяной ткани костюма и кажущийся слюдянисто-белым нож. Безумие, безумие, безумие взгляда, огонь которого уничтожил свет фонарей и проглядывающих из-за тяжелых облаков редких звезд. Мое сердце пропускает удар, и я просыпаюсь, тяжело хватая ртом воздух. Живот и ноги сводит судорогой. В такие ночи я выбираюсь из постели, выхожу из комнаты, бреду, босая, по коврам и камню, цепляясь руками за стены, мебель, за резные перила, спускаюсь ниже и ниже, в сердце этого дома, в храм, где живет единственный настоящий Бог. Холод подвала целует мою кожу. Я открываю запретную дверь, не думая о том, что могу помешать тебе, и вхожу, с растрепанными со сна волосами, босиком, в одной ночной сорочке, произнося самое сокровенное имя. Ты оборачиваешься ко мне, молча. Я подхожу спокойно, кротко, будто боясь потревожить холодный мертвый воздух, снимаю марлевую маску с твоего лица, осторожно стираю пальцами пот над твоей верхней губой. Ты обнимаешь меня за плечи, липкие перчатки скользят по обнаженной коже, и новая судорога лишает меня возможности стоять на ногах. Ты подхватываешь меня на руки, кружишь по полутемной комнате, и мое сознание растворяется в сером камне стен. Я утыкаюсь носом в твою шею, в ворот рубашки, вцепляюсь руками в лацканы белого халата. Легкие заполняет запах хлорки, лакрицы и железа. В такие ночи я прихожу в твой храм, наплевав на твои наказы. Ты откладываешь скальпель, и мы занимаемся любовью на окровавленном операционном столе. Иногда в мою голову закрадывается мысль, что один короткий эпизод, изменивший навсегда мою судьбу, мог не произойти в нашей жизни. Ты мог выбрать другую улицу и другую женщину, и тот пасмурный вечер стал бы таким же никчемным и скучным, как все прочие до него. Я бы продолжала бесцельно вдыхать и выдыхать ненавистный воздух, пропитанный плесенью апатии, так и не осознав, чем именно этот мир мне не угодил. Моя жизнь до тебя проходила в пресной стерильности, среди жеманных сентиментальных женщин и напыщенных белоручек-мужчин. Откуда я могла знать, что существуют другие мужчины? Как могла предполагать, что я совсем не такая женщина? Я помню своих отца и мать. Помню, как отец бережно брал мамину руку в свою, когда они грелись холодными вечерами у камина, и как мама клала свою голову на его плечо, улыбаясь. Их отношения были полны заботы и поддержки, нежность наполняла каждый взгляд, каждое прикосновение и слово. Я наблюдала за тем, как с каждым годом их связь, их трепетность друг к другу, теплота их отношений становились больше, впитывала наполненные чуткостью слова, ласковый мамин смех и тихий успокаивающий папин шепот: “Я всегда буду рядом, любимая”… Я смотрела на них, счастливых в своей светлой неге, испытывая бесконечное, всепоглощающее отвращение. Эти отношения родители называли любовью и подавали мне как "правильные". Я росла, уверенная, что только таким может быть брак, и это приводило меня в ужас. Как передать тебе, сколько мне требовалось сил, чтобы, подставляя руку под поцелуй очередного воздыхателя, сдерживать позыв тошноты? Каждый мужчина, который проявлял интерес ко мне, был неизменно учтив и вежлив, каждый умел найти небанальный комплимент, каждый был готов услужить и заботиться. После подобных встреч я проводила по несколько часов в ванной, пытаясь смыть с себя омерзение, которое, казалось, сочилось из всех пор моей кожи. Меня преследовало видение проклятого дивана у камина, только вместо отца и матери я видела там себя и кого-то из них, тошнотворных в своей слащавости, смердящих розовой водой и парфюмом. От этих картин кружилась голова, грудь сдавливало страхом, и меня рвало в мыльную воду. Все мужчины, которых я встречала, случайно ли, или по желанию родителей, были так же стерильны, как твои медицинские инструменты. И если Бог, в существование которого меня учили верить, действительно есть, я не прощу ему, не прощу того, что мне пришлось давиться этим стерильным миром так долго. В тот промозглый вечер ты мог выбрать другую улицу и другую женщину. Но ты не выбрал. И безумие, которое взглянуло на меня из глубины твоих глаз, разбило кокон кататонического смирения, которым обросло мое сердце. Страшное видение ненавистной гостиной, с матерью и отцом, с треском дров в камине разлетелось на мясные ошметки, вытесняемое тобой, твоим сумасшествием, твоей одержимостью, слюдой ножа и каплями влаги на твоем костюме. Ты отрицаешь это, но я знаю, что именно в эту секунду ты тоже увидел меня. Меня. Не лицо, не платье, не положение, не домашний уют и вкусный ужин, не семейный портрет с детьми и внуками, не воздушно-сахарную бессмысленную жизнь. Меня. Женщину, которая не вписывалась в этот кастрированный, выстиранный, накрахмаленный мир, как и ты сам. Я знаю, что так было. Иначе почему в тот вечер ты все-таки не убил меня? Мы никогда не сидим у камина. Никогда не держим друг друга за руки. Нам не нужны эти бессмысленные жесты, пустые слова заботы, нам чужды эти полые отношения тех существ, к которым я по ошибке причисляла саму себя, которых теперь ты превращаешь в потрясающие произведения искусства. Это все, на что они годны, и те из них, кого коснулся твой скальпель, единственные, чью жизнь можно считать хоть чем-то оправданной. Иногда я слышу их крики и мольбы о пощаде из глубин подвала, и на секунду, бывает, чувствую жалость к этим созданиям. Вместе с жизнью они лишались стерильности, которая превращала их из людей в заполненные вакуумом сосуды. Как жаль, что эти несчастные умрут, даже не осознав, какое благословение им подарено. Как жаль… Мы занимаемся любовью в твоей мастерской, перепачканные кровью, и я больше ничего не боюсь. Я прижимаюсь к тебе всем телом, врастая в тебя, впитываясь в твое безумие, выкрикивая имя единственного Бога, который нужен мне в жизни. Я люблю тебя. Я люблю тебя. И это никогда не изменится.