Бабочки

— А это? У Вэй Ина, кажется, бесконечный запас талисманов, на все случаи жизни. Ему просто нравится изобретать заклинания и переиначивать известные в какую-то странную форму, делающую что-то совсем другое. Лань Ванцзи берет со стола талисман. Простая чёрная тушь — не кровь и не киноварь, и для того, чтобы его активировать, нужно чуть-чуть собственной духовной силы. Вэй Усянь выбрасывает вверх другой такой же, и под потолком появляется стайка ярко сияющих бабочек, которые на первый взгляд бестолково мечутся между стропилами. А отвести от них взгляд, пока не погасли, оказывается неожиданно трудно. — Если надо быстро смыться — самое оно, — говорит Вэй Ин, — духовное оружие и магические барьеры тоже на них отвлекаются, проверено. — А почему бабочки? — А почему нет? — Он пожимает плечами и чуть дотрагивается до крыла носа, как всегда, когда озадачен, — Они забавные. Он ворошит рассыпанные талисманы, и выуживает из кучки ещё три — всего четыре. — На тебе, а я себе ещё нарисую. «Если он сейчас откажется... Если только он не возьмёт этот гуев талисман...» Лань Ванцзи, второй господин Лань, Ханьгуан-цзюнь, плакал сегодня ночью третий раз за всю жизнь, и у него всё ещё солоно в горле... «Лань Чжань, — почти слышит он, — Мне так хочется увидеть, как ты выпустишь моих бабочек, это, в конце концов, так мило» Крохотное пятнышко духовной силы, легкое как мотылек, почти незаметное, пустяк для любого, даже самого слабого заклинателя: он помнит, как смеялся А-Юань, когда ему удалось зажечь один из последних оставшихся талисманов. Если хоть что-то есть, то прочее со временем поправимо... ...если ритуал пожертвования вернул его Вэй Ина в точности таким, как тот умер, если он сейчас откажется, Лань Ванцзи схватит его за плечи и будет трясти прямо здесь, на улице Юньпина, проклиная в голос за все те и эти бесконечные увертки, стараясь не заплакать ещё раз, и будет любить, несмотря ни на что — с духовной силой или без, но... но можно ли — не сожалеть? Не отравить этим сожалением всё на свете? Огненные бабочки разлетаются над волнами развешенного на просушку шелка яркими искрами.