Средний ящик стола автора

Он не может припомнить утра, когда все вот так же валилось бы у него из рук, и дело даже не в том, что не выспался (какой уж тут сон, в самом деле). Будь у кого-нибудь из его учеников сегодня утром урок, он, должно быть, допускал бы непростительные ошибки в мотивах. Но, благодарение Небу, учеников сегодня нет, срочных дел — тоже, а до ежедневного чаепития с дядей есть еще время понять, как объяснять ему произошедшее… …но лучше бы, по крайне мере, как-нибудь держать их с братом подальше друг от друга. «Смею надеяться, вы всё же не хотите гибели вашего второго племянника, дядя». «Но как я вообще мог это упустить?» — Сичэнь, брат. Если тебе сейчас не до меня, я незамедлительно удалюсь. Хоть что-то хорошее этим утром. Он привычно ловит А-Яо за локти, не давая тому выдержать поклон слишком уж длительное время, неприличное для приветствия между ними двоими. Хотя тот и кланяется по-прежнему, низко, словно каждый раз ждёт от него как раз этого прикосновения к рукам. — Что ты такое говоришь, конечно же нет, я очень рад тебе сегодня. «Сегодня особенно, по правде говоря» — Прости, мне стоит спросить… все ли в порядке с Ванцзи? Я что-то слышал краем уха, но, наверно, мне не стоит спрашивать. — Кто и что говорил? Если это не тайна, конечно, — осведомляется Лань Сичэнь — пожалуй, только чтобы собраться с мыслями. — Двое младших адептов. Не знаю их имен, да и почудилось мне, скорее, искреннее беспокойство, чем обсуждение другого у него за спиной в нарушение правил. А-Яо улыбается чуть смущенно. — Ничего особенного не случилось, — вполголоса говорит Лань Сичэнь — и, может быть, ему хотелось бы попросить у А-Яо совета, ведь тот, наверное, смог бы понять, что делать там, где ему самому мешают любовь и беспокойство, но ему и правда не стоит выдавать тайну брата… и нарушать правила, обсуждая его боль за его спиной. Вряд ли он, Лань Сичэнь, имеет на это право. «Даже если это не тайна, и там, на Луаньцзан, брата, готового защищать его дом, даже опустевший, видели адепты всех без исключения кланов». — Он совершил проступок перед орденом и должен был понести наказание. — Слова слишком гладкие, правильные и какие-то протухшие на вкус. Лань Сичэнь морщится. — Пройдет какое-то время, прежде чем он достаточно оправится. Разве что только тогда младшие адепты смогут о нем не беспокоиться. Позволь, я заварю тебе чая, и мы поговорим о чем-нибудь другом. *** Далеко до рассвета, а в сумерках прошел дождь. В такое время стук в двери — не к добру. Фонарь младшего адепта из ночной стражи отражается в случайных лужицах дрожащим красным бликом, точно из-под земли пробивается пламя. «Глава, ваш брат… Не знаю, что с ним, наставник сразу же послал за вами, как только мы нашли его на полу в оружейной». Небо, только бы не… Оружие клана Вэнь, захваченное при освобождении Облачных Глубин, наконец-то подготовленное к очищению, переплавке и упокоению духов мечей. Сам вчера сказал Ванцзи, думая, что ему скучно без новостей — хотя бы о жизни в Облачных Глубинах. И кто же, на самом деле, оскорбит отнятием жизни хозяина свой собственный меч… «Будь ты проклят, Вэй Усянь», — успевает подумать он, хоть и нехорошо так напутствовать умерших. — «Будь ты на самом дне самого нижнего ада вечно». Лань Дэмин поддерживает Ванцзи так осторожно, точно пытается не касаться его спины сквозь одежду. «Он жив, глава клана», — слышит он. Должно быть, отчаяние последних мыслей на бегу слишком явно отразилось у Лань Сичэня на лице. Повезло, что здесь именно Лань Дэмин, что именно он сегодня в ночной страже — прошедший вслед за братом от Облачных глубин до Безночного города, готовый защитить честь Ванцзи — будь то самоубийство или лишь самоубийственная глупость. Но в ответ на вопросительный взгляд адепт указывает движением подбородка на чугунную жаровню для поддержания ритуального пламени клана Вэнь. Угли дотлевают, отбрасывая на лицо брата тревожный красный всполох — да лужица света от маленького переносного светильника расплескалась по белым одеждам. Лань Сичэнь делает ещё один шаг, цепляя носком сапога какой-то предмет, издающий гулкое бряканье на деревянном полу. Клеймо на длинной рукояти. Оттиск которого алеет свежим ожогом на груди Ванцзи под отведенным в сторону краем одежды. «Не стоит об этом говорить», — считает все-таки необходимым сказать Лань Сичэнь, сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы успокоить сердцебиение. — «Ничего непоправимого не случилось, а с учителем Лань я поговорю об этом сам». По короткому ответному кивку Лань Сичэнь понимает — Лань Дэмин будет молчать, но дяде сказать всё же придется. Вряд ли брат собирался потерять здесь сознание, но вдобавок к слабости и лихорадке — боли от ожога оказалось достаточно. Он поднимает с пола клеймо и бросает его в кучу прочего мусора, к которому, в отличие от мечей, даже не нужно относиться с почтением. *** Приходя в себя, Ванцзи тихо выдыхает сквозь стиснутые зубы, но прикрывает ладонью выжженную на коже отметину. Будь это нож, он не промахнулся бы. — Ты… ты, конечно, можешь не отвечать, но… зачем? Что я должен сказать дяде, а он — нам? Он почти уверен, что брат, по обыкновению, промолчит, не меняясь в лице, а Ванцзи опускает веки, пряча лихорадочный сухой блеск в глазах, но потом всё же говорит — почти шепотом: — Это останется на всю жизнь. — И, после долгой паузы, когда Лань Сичэнь уже отчаивается принять это за ответ: — Я хотел знать, что его так изменило. Ужасная боль или ужасные дела. Понял — это не важно. Ни то, ни другое — не повод раскаиваться. Не в том, в чем я должен раскаяться, как говорят все. Сичэнь отворачивается — вроде бы, чтобы смочить платок, смыть брату испарину со лба и плеч, но на деле — скрыть переполняющую его тоскливую горечь. И вдруг замечает на столике рядом с гуцинем знакомый белый кувшин. Печать сорвана. — Ты пил? Он оборачивается. — Как угодно брату, — коротко отвечает Ванцзи, словно и впрямь предоставляет ему удобный выход — удобное объяснение. Он поднимает тяжелый — едва ли из него отпили хоть чашечку — кувшин, и вновь закупоривает — забрать с собой, мало ли что может случиться кроме того, что уже произошло. — Дядя… может делать что угодно, — говорит вдруг Ванцзи ему в спину. — Мне придется просить брата позаботиться об А-Юане, если я не смогу. *** В оставшиеся до рассвета часы Сичэнь пытается уже сам вызвать дух на расспрос: неважно, насколько ему хочется обвинять и быть несправедливым, он будет осторожен, ради брата. Но слышит он не нежелание отвечать, не угадываемую лишь чутьем и опытом тишину обращения к живому, — нет, лишь отсутствие без искры присутствия, небытие любого смысла. Словно бы слышит не-существование и исчезновение — полное и окончательное. Утром всё валится из рук, и если бы у кого-нибудь из учеников был сегодня урок, он допускал бы непростительные ошибки в редко используемых мотивах.