Средний ящик стола автора

Она горстью отмерила травы из вышитого мешочка и высыпала в чайник. Влила откипевшую воду. Переставила с места на место горшочек с мёдом, купленный с кухни в трактире. Нет, это — когда заварится. И поймала себя на том, что уже несколько мгновений бездумно смотрит на листья и цветки, размокающие в фарфоровом сите чайника. — Я не могу себе это представить, — проговорила она, чувствуя спиной взгляд. И обернулась. Глаза у Ванцзи были переполнены непроливающейся нежностью. От таких взглядов, предназначенных не ей, у неё как будто что-то ломалось внутри, хотя это и не была смертельная боль. Вообще не боль, недоумение, словно в знакомом пейзаже вдруг возникла гора, которой ещё вчера не было. — Ты понимаешь. — Сказал он. — Поняла, почему за него стоит сражаться. О да, она понимала. От этого понимания не становилось легче, оно просто было. Как гора. Она отвернулась и преувеличенно осторожно опустила крышку на чайник. “Мы сражались”. Да, правда, она встала там, у светлых резных перил, в боевую стойку, прекрасно понимая: Цзян Ваньинь, глава Цзян просто отшвырнёт её в сторону, как щенка, и всё же не в силах была отойти в сторону. Не когда кто-то угрожает ее... родным. Она не была слабой заклинательницей, но ей было не сравниться с героем Низвержения Солнца, и неистовство его духовной силы отдавалось в костях низким, неслышимым ухом гулом. А потом Вэнь Нин в каком-то смысле просто взорвал пороховой запас, и сражаться не пришлось. Нет, сразился мертвец. Словами и знанием. Интересно, тяжело ли разговаривать кому-то, кто разучился дышать? Чего не могут любящие сделать ради любимых… Струйка травяного отвара с легким плеском коснулась стен толстостенной высокой пиалы. Она размешала мед деревянной палочкой. — Отнесу ему, — проговорила она, старательно отводя взгляд. Она помедлила у соседней двери, испытав приступ смутного раздражения на себя - и на обитателя комнаты. На него — при мысли, что он, пожалуй, ещё не закончил омовение, а то и уснул прямо в бадье, поскольку в гостиницу его пришлось почти нести на руках, спотыкающегося и с бессмысленным взглядом. На себя — оттого, что эти и другие мысли мешали ей постучать, смутить себя и его. Но Вэй Усянь не спал: сидел на постели уже одетый в свежее, обняв колени, выпустив из рук лежащий на одеяле гребень, словно в глубокой задумчивости. Волосы, не до конца распутанные, наполовину закрывали опущенное лицо. При виде неё он торопливо выпрямился, перекидывая кудрявящиеся мокрые пряди за спину. Она хотела просто молча протянуть ему пиалу, но вырвавшееся вдогонку: — Осторожно, горячее, — не так-то просто оказалось удержать. — Спасибо, госпожа Лань, — сказал он. Опустил глаза. Вновь взглянул ей в лицо. Осторожно отхлебнул травяной отвар. — Я хотел сказать… — начал он неуверенно, — Цзян Чэн, в юности готов был что угодно нести, лишь бы разозлить, если уж хотел, и сейчас лучше не стало, — он покачал головой, — пожалуйста, не принимайте близко к сердцу всё, что он там наговорил, а? Мальчишеская улыбка, а в глазах тепло и оценивающая тревога. — Он не сказал… — “ничего, чего бы я не знала и так” — ... ничего, что могло бы меня действительно задеть. Говорили и хуже. Она пожала плечами. Глава Цзян получал сейчас свое, и ей было его почти не жаль. Травяной отвар Вэй Усянь допил залпом, даже горячий. — Где мы? — спросил он, оглядываясь, отставив на прикроватный столик опустевшую пиалу. — Юньпин, — сказала она, — нам всем нужно было… перевести дух. — Юньпин. А, стоп, — он потянулся за верхним ханьфу, повешенным над кроватью, — я вспомнил! Надо сказать Лань Чжаню. Как-то само собой получилось, что она протянула руку, и слегка толкнула его обратно. — Сначала, — сказала она, точно разговаривала с одним из своих сыновей, — тебе нужно отдохнуть. Его кожа, даже сквозь два слоя ткани оказалась слишком горячей для здорового. И на такое обращение, как ни странно, он не возмутился, хотя и моргнул удивлённо несколько раз. — Слушаюсь, госпожа Лань, — пробурчал Вэй Усянь, забавно сдвинув брови и наморщив нос, — У Цзинь Гуанъяо здесь земля, в западной части города, я видел в потайной комнате купчую, рядом с головой… ох, простите. — Меня не пугают мертвые головы. — Сказала она, — Я передам. А теперь ложись, пожалуйста. — Не нужно волноваться, госпожа Лань, это всего лишь конфликт энергий, да и меридианы у этого тела слабые. Не смертельно, хотя и неприятно, — он усмехнулся, но послушно вытянулся на кровати. — Предпочитаю начинать волноваться до того, как что-то становится смертельным, — сказала она. И — само как-то получилось — поправила на нем одеяло, подоткнув края под вытянутые вдоль тела руки. И вдруг скорее угадала, чем увидела, как по его лицу прошла невидимая судорога. Не заметишь, если не привык читать выражения, которых не существует для остальных. Если бы перед ней был кто-то из младших — Сычжуй, А-Чэнь или А-Мин — стоило бы проверить, не получил ли этот кто-то слишком чувствительный удар на тренировке, и не спрятан ли под одеялом синяк во всю спину или распухшее колено. Что делать с Вэй Усянем в такой ситуации, она не знала, и все-таки ещё раз потрогала лоб, тыльной стороной ладони — на всякий случай. И тогда он перехватил её руку — деликатно, за самые кончики трёх пальцев. — Тебе неприятны мои прикосновения? Чего она ещё ждала. — Нет, вовсе нет, госпожа Лань, — запротестовал он, помолчал, и почти признался, — Наоборот. Давно никто… Он не договорил, только вновь вздрогнули веки. — Я так рад, что у него есть вы, — проговорил он вдруг, прерывая сам себя, и выпустил её руку, медленно, словно нехотя, — когда мне пришлось… уйти, я не хотел, чтобы он горевал обо мне. Лань Чжань ужасно упрямый, но у него есть вы, он любит вас, и даже словами не описать, как это здорово. Она замерла. Скажи эти слова кто-то другой — не он — она сочла бы их лицемерием. В его лицемерие уже просто не верилось. — Почему ты так решил? Что он вообще меня любит? — спросила она, лишь в последний момент смягчив тон, чтобы не сказать это резче, чем стоило бы. — Вижу. Видно же, — он удивленно приоткрыл глаза и, кажется, попытался, лежа, пожать плечами под одеялом. "Вот ведь и правда — видно. Только видеть бы тебе это не обо мне". Наступило молчание. — Тебе ещё что-нибудь нужно? — спросила она, просто чтобы сказать что-нибудь. — Поскольку выпрашивать у госпожи Лань ещё и колыбельную было бы некрасиво, наверное, ничего, — пробормотал он уже совсем сонно. Ей захотелось рассмеяться, заплакать - или и то и другое сразу. — Петь — уж прости — не буду, тебе от моего пения лучше не станет, — она сложила совсем простой знак, потянула от пальцев тонкую ниточку духовной энергии, коснулась его лба, — но когда дети болели… или им просто снились дурные сны, я делала вот так. Не передача энергии даже — легкое прикосновение, успокаивающий ритм движения силы — у всех матерей-заклинательниц есть похожие уловки. И сама она закрыла глаза, успокаивая сама себя, но чувствуя себя почти способной сойти с ума от противоречий. Мало кому приходилось всего за сутки поучаствовать в схватке с живыми мертвецами, раскрыть заговор, почти сразиться с одним из самых прославленных заклинателей века, а потом убаюкивать Старейшину Илина, словно… Словно он был кем-то вроде непутёвого младшего брата. Но ведь это она сама настояла на том, чтобы в разведку на Луаньцзан идти с ними: так наверняка отпадало множество способов использовать её против её мужа. Тому, кто пытался похитить её прямо на ночной охоте вечером того же дня, как Ванцзи и молодой господин Вэй с боем бежали из башни Кои, — так и вовсе рекомендовалось отказаться от своих планов. Жаль не удалось оставить этому наглецу отметину в заметном месте на долгую память. "Я ничем не угрожаю Вэй Усяню", — сказала она тогда. Она и правда ничем... ничем. Неизвестно, сколько она простояла так, утешая его и себя, только тепло у локтя заставило её открыть глаза. Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в неплотно закрытых ставнях, лег ей на руки сочувственным прикосновением, заставив засиять белый шелк рукавов. "Только что соткан гладкий и белый шелк, Чистый и светлый, как снег на морозе*", - вспомнилось ей неожиданно. Ожидаемо. Она отняла руку, отряхивая рукава от солнечного света, словно это он был в чем-то виноват. Поправила полог, чтобы солнечный луч не падал на постель и не потревожил. Вэй Усянь спал с легкой улыбкой на приоткрытых губах, и при виде этой улыбки, в противоречие пришедшим на ум стихам, в ней вдруг всколыхнулась странная, почти отчаянная уверенность: они, двое, трое смогут развязать все, что запуталось. Развязать так, чтобы никому из них не пришлось… уйти, что бы это ни значило. И так, чтобы никто не посмел смеяться. Ни над кем из них. Она выскользнула из комнаты, осторожно закрывая за собой дверь.