Средний ящик стола автора

…Почти ужас, когда показалось, что сейчас Вэй Усянь, дернув плечами, словно сбросив с них тяжесть общих ошибок — кто бы еще отдал ему свою часть?! — вдруг станет вести себя, как было. Как будто ничего не случилось. Сядет рядом, толкнет в бок, заговорит о какой-нибудь чепухе. Вертелось отчего-то в голове, что это будет как мостик из сорок — что за глупость, он ведь не Лань Ванцзи — только, наверное, не из сорок, а из канареек. И снова он возражал себе: при чем тут канарейки? При том — ответил сам себе — что канарейка птичка несерьезная и верить ей нельзя. Зато щебечет — ты ей слово, она тебе десять. Прямо как шисюн. Мостик из щебечущих канареек через пропасть — так себе опора, зато камни внизу — настоящие. И падать придется вечно. Прямо как в ту дыру в окрестностях Облачных Глубин — идеально круглый провал с такими краями, что сразу становилось понятно, что и под ними — огромная пустота, пахнущая сухо и безжизненно, и стоишь ты уже над ней, и когда краю вздумается обломиться — не ведаешь. Вэй Усянь знал. Сам привел его, сам поставил на краю, набросал поверх пустоты мостик из слов. А он — глава клана — просто не дал себе труда сложить вместе все, что следовало сложить вместе, придумать и задать правильный вопрос не смог. Даже теперь — не смог придумать, как его задать. Все время в Пристани Лотоса, все время, что пытался заставить драться, все время, что позорил себя, так и не смог придумать — как. Как это вообще спросить. Какими словами выкрикнуть, чтобы понял. «Ты говорил, что мы всегда будем вместе, что я — тот, за кем последнее слово, — так кто, кто во имя всех богов и демонов — дал тебе право вот это, страшное, решить самому? Кто дал тебе право нести это одному? Кто дал тебе право забрать это с собой?» И все-таки Вэй Усянь всегда умел его понимать. Он, да еще сестра. Просил прощения — говорил, что подвел — именно в этом, не в другом. Крутил в руках Чэньцин — с нефритовым лотосом на кисти, который рука не поднялась снять — усмехался искоса — понимал и это. …А потом ушел. До того, как Цзян Ваньинь — никто уже много лет не называл его в глаза Цзян Чэном — набрался сил спросить хоть как-нибудь: а как будет теперь? Снова понял. Теперь — никак не будет. И горько, и легко, и окончательно, и странно. Никто не держит зла, но и добра не имеет тоже. Никто не станет строить мостов из зыбких красных кленовых листьев — из памяти о прошлом. А будущее только и можно, что встретить спокойно.