Как я мог так запутаться?

кис-кис – лбдт.

«Сохрани и спаси Говорят, от таких, как ты мне нужно ноги уносить».

Какаши в который раз открестился от ухаживаний подрастающей копии бывшего ученика, удачно ретировавшись в неизвестном для юнца направлении. Бесследно исчезать в самое нужное время – способность, справедливо доставшаяся от отца – сейчас как никогда кстати. Впрочем, это не значит, что Хатаке сможет бегать вечно: проблема остаётся проблемой, вне зависимости от того, в какой дальний ящик ты её спрячешь. А реальность такова: Боруто запал на старика Какаши Хатаке.

«Ты красивый, как июль И жаловаться не на что, а чё мне всё равно».

Мужчина тяжело вздыхает, – так, словно на него обрушилось небо, придавив всем своим весом вселенских тягот к земле, – устало растирая огрубевшими пальцами занывшие плечи, и переходит на спокойный шаг, нерасторопно минуя неказистые лесные тропы. Боруто, несмотря на буйный нрав, мальчик способный, светлый, яркий, выражаясь иначе – в будущем мечта половины Конохи (а пока – её нелицеприятная сторона), и угораздило его влюбиться в такого старого и занудного пня, как Какаши. По молодости, – уж что правда, то нечего скрывать, – Копирующий был гораздо ближе к понятию «объект воздыхания», нежели сейчас: статная фигура, пронзительные глаза, суровая слава, пугающая врагов – чем вам не идеал большинства женских-и-не-только сердец? Сейчас же подобные детские влюблённости, являющиеся, по сути, мимолётной симпатией, навевали исключительно грусть по ушедшим летам, но обладали опасной такой частью, где ребёнок мог пойти по «кривой голубой дорожке». Мужчина притормаживает у раскидистого дуба, флегматично взглянув на изумрудную крону, пропускающую несколько лучей заходящего солнца сквозь плотную листву; тени причудливо резвятся в траве, а стоит ветру загудеть – расплываются мазутными пятнами, сливаясь с рыхлой почвой. И как бы помягче объяснить подростку, что Какаши в нём не заинтересован? Что ж, непростая задачка, особенно для того, кто «помягче» так и не научился…

«Тогда почему лениво так с тобой опять идти в кино? Почему я вновь с Ямато ушел бухать вино?»

В голове всплывают ещё свежие воспоминания, где Боруто подловил его, – самого некогда Шестого хокаге, – и обманом фактически заставил согласиться сходить на свидание! Только не учёл того факта, что Хатаке тот ещё хитрый лис, повидавший немало, проживший недурно, и умеющий виртуозно выходить из таких неудобных ситуаций, профессионально обходя острые углы – тоже, видимо, способность почившего батьки. В тот вечер, встретив по пути домой Тензо, вернувшегося в деревню на день-два по приказу, они неплохо так упились у Какаши дома сладким вином, подвывая то ли от горя несправедливости мира, то ли от смехотворности происходящего, умудрившись превратить несчастный, перетерпевший войну стол в щепки. Тонкие губы тронула усмешка. Что ни говори, а два шиноби, два бывших сослуживца, позволяющие себе скандировать «ЗА АНБУ» глубокой ночью, это вам не шутки (и если даже шутки, то определенно не смешные). Зато Какаши отчасти выговорился. Седые волосы мягко развеваются на ветру; бледную кожу обжигают поцелуи заката, золотисто-алыми крапинками отражаясь в глазах цвета стали. Копирующий привалился спиной к жёсткой коре дуба, сложив руки на груди, и воззрился на вид утопающей в гранатовом деревни, выглядевшей отсюда, с холма, по-настоящему умиротворенно. Удивительное сочетание. Поведать кому-то часть своих проблем – небывалого рода доверие, подпитанное тёплыми чувствами. Тензо друг, Тензо можно. Да только нагружать – дело глупое, бесчестное, особенно того, кто усердно трудится в поте лица, чтобы выследить змею.

«Ты — вредный ученик, тяжело на тебя забить Прости, я не хочу за решёткой гнить».

А вот Наруто не знал, ничегошеньки не знал. Сын в свои глубоко сердечные обстоятельства отца не посвятил, по всей видимости, и Какаши не рассказывал – не спрашивали ведь. В груди зашевелились сомнения, обдавая жаром, схожим с Аматэрасу: а что, если стоило обо всём доложить Наруто ещё с первых намёков? Должность хокаге отнимает много сил и времени, да и Какаши уже достаточно взрослый и опытный мужчина, чтобы разрешить недоразумение, поэтому мыслей сдать ученика у шиноби не было. До сегодняшнего дня. Боруто открыто признался в своих чувствах, со всей той детской невинностью и безграничной серьёзностью, не отводя уверенного взгляда сапфировых глаз. Хатаке обомлел, пригвоздившись к земле сразившей его чистой искренностью, и едва ли нашёл вразумительную причину для побега. У Боруто непростой характер папы, – взрывной, упрямый, – и дар высочайшего убеждения, который, к сожалению самого Какаши, ему так же передался, как и упёртость. — Маа… — почти болезненно выдыхает, смежив брови. И за что ему такой геморрой? — Прости, Боруто. Но я не педофил. Хотя истинная причина заключалась не только в весьма внушительной разнице в возрасте. Предрассудки Какаши мало останавливали, говоря откровенно, вот только… — Какаши-сенсей, — от знакомого баритона спина покрывается мурашками; ладонь предательски дрогнула, сжав ткань куртки, — мой сын снова доставляет проблемы? Вы уж простите его!

«Как я мог так запутаться Встретив твоего отца? Лишь одни черты его лица В голове рисуются».

Шиноби лениво поворачивает голову, непроизвольно сощурившись от ослепительной улыбки, чьё тепло пронизывает всё тело. Кривит губы под маской, в очередной раз тяжко втянув носом воздух, и наблюдает за тем, как Наруто стремительно приближается к нему. Невидимый титан сковал конечности, – никак не пошевелиться, – отрезав пути к отступлению; к горлу подкатил тошнотворный ком отвращения к себе: как можно было ему, почти старому пердуну, а в прошлом сенсею и хокаге, по уши втрескаться в своего бывшего ученика? Женатого, к тому же. Абсурд, бессмыслица, глупость, страшный сон – всё лучше жестокой реальности, где совесть пожирает с потрохами… — Йо, Наруто. — собственный голос звучит хрипло, даже немного поникше, что не остаётся незамеченным; мужчина подобрался, кашлянув в кулак, поспешив исправиться: — Боруто такой же энергичный, как и его отец в детстве, а я старею уже, вот и выдыхаюсь быстро, — отпускает незлой смешок. Наруто остановился в нескольких метрах, поставив руки на пояс, и нахмурился озадаченно. Года идут – привычки не меняются… — Перестаньте прибедняться, Какаши-сенсей! Вы выглядите куда моложе своих лет. Даже моложе того же Кибы, даттебаё!

«Перестань являться мне во снах Воплощаясь в праведных грехах Каждый разобраться должен сам Лучше нам не видеться».

Смеётся. Заразительно так. Хорошо. Хатаке слабо растянул уголки рта, расслабленно сомкнув веки, почти физически ощущая прилив сил лишь от одного присутствия Наруто рядом. Всё-таки так странно – любить этого мальчишку на протяжении стольких лет (своё влечение Какаши осознал ещё на четвёртой мировой, если не раньше, мастерски придушив ненужные чувства). Он знал с самого начала, что ничего ему не светит, потому и не думал, не представлял, не фантазировал, механически проживая остаток жизни, выполняя то или иное, находясь то там, то нигде. Особо агонических мучений мужчина себе не разрешал, считая, что не в том он положении, чтобы ныть, и даже предпринимал что-то в сторону нормального существования (успехом, очевидно, не увенчалось). Однако невозможно выкинуть человека из головы, когда сердце так жалобно надрывает при одном только взгляде, высекая в памяти малейшие детали лица, силуэта; и образы, – яркие, запретные, вкусные, недостижимые, – прочным фундаментом закладывались под коркой неосознанного, воплощаясь во снах и сладких мечтах… Мерзко от самого себя. — Сколько раз мне повторять, что я больше не твой сен… — Мой. Какаши нервно дёргает глазом, ровно глядя на вдруг похолодевшего хокаге. Дурное предчувствие объяло желудок. Что-то не так.

«Как же так? Почему? Говорят, найдётся в жизни место всякому дерьму».

— Сенсей, помните, как недавно в деревню вернулся капитан Ямато по моему поручению? — блондин приподнимает губы в какой-то наполовину печальной улыбке; в васильковой радужке разгорается настоящий огонь, ярый. Это Какаши уже совсем не нравится. — К чему ты клонишь? — бровь скептично изогнулась. От напряжения, казалось, скрипит каждое сказанное слово, а тревога в груди растет. Наруто хмыкает то ли разочарованно, то ли так, словно и ждал такой реакции. Внутренности покрылись инеем. Неужели?… — Я знаю, что Вы нравитесь моему сыну. Не как шиноби, не как учитель, а как мужчина, — голос твёрдый, не упрекающий и не осуждающий, но Какаши отчётливо различал, как земля медленно уходит из-под ног. Твою же мать. Воцарилось молчание. Томительное, досадное – оно резало без ножа. Джинчурики внимательно следил за тем, как в серых глазах растерянность сменяется паникой. А Хатаке как будто окатили ледяной водой, как будто оглушили – всё в тумане. Он хотел что-то сказать, да не мог – глотку судорожно сжали; весь воздух из лёгких разом выбили, и Копирующий задыхался, потупив взгляд. И чего я так, в самом деле… В конце концов, это должно было вскрыться рано или поздно, и моей вины в случившемся нет. Оправдания — фу. Но взять себя в руки надо. Кислород стал каким-то токсичным, что ли.

«Никогда и ни за что Я не думал так вляпаться, бывает, ну и что ж?».

— Послушай, Наруто, — сдавленно начал седовласый, наконец заставив себя отойти от дерева и посмотреть бывшему ученику в лицо, не уходя от ответственности на этот раз. — Я хотел рассказать тебе ещё давно, но мне казалось, что я смогу разобраться с этим недоразумением самостоятельно. Мне жаль, что ты узнал всё таким ужасным образом. У меня никогда не было намерений поддерживать чувства Боруто. Не знаю, заметил ты или нет, я не мастак в лаконичных отказах, а сломать ребёнку всё представление о любви… — запнулся, неловко потирая шею, — не думаю, что я имею на это право. Оба молчали. Наруто погрузился в раздумья, а на его лице то и дело мелькало сомнение, смешанное с облегчением и чем-то ещё, пока непонятным для Какаши. Шиноби осторожно прищурился, как если бы малейшее его движение могло на что-то повлиять, и удивлённо отступил назад, когда Узумаки резко сократил расстояние, решительно глядя прямо в душу. Что это? Что происходит?

«Не могу поверить в то, что меня что-то в тебе пленит Мы с тобой, и для меня ты целый мир».

— Нет, Вы меня не поняли, — напирает, неумолимо напирает, волей-неволей вынудив пятиться до самого злосчастного дуба, на коем мир и сошелся; Какаши не был трусом, Какаши стушевался. — Я же сказал, что Вы мой сенсей, — дыхание обжигало даже сквозь маску. Совсем близко. Непозволительно близко. Запредельно близко. Что. Тут. Происходит. Хатаке рвано выдыхает, мрачно всматриваясь в глаза напротив – два океана, полные горечи, силы и совсем целомудренного света. Они манят, подобно навязчивой мысли самоубийцы при виде воды, они тянут на самое дно, откуда нет спасения. И он, признаться, не хочет спасаться. Мужчина явственно напрягается, когда перебинтованная рука ложится на живот, удерживая на месте – Наруто верно волнуется, что его сенсей даст дёру (и не зря). Тепло поднимается от ладони выше, к груди, расползаясь по чакре на манер жуков Абурамэ. Ноздри щекочет аромат душистого мыла, лесных трав, и тонкий, металлический запах вина. Вот тут-то всё и становится ясно. Шиноби со свистом выпускает весь скопившийся воздух из лёгких, – он, оказывается, задержал дыхание, – и успокаивается. А о чём ты уже подумал, старый дурак? — Наруто, давай приходить в себя, — по-родительски хлопает по плечу, сдержанно улыбнувшись, — и не делать глупостей. Я понимаю, что алкоголь бьёт в голову, но хочу тебе напомнить, что для хокаге такое поведение недопустимо. И вообще. Что ты тут забыл? Закончил со всеми документами? Радужка заметно темнеет, заполняясь ревностной неспособностью смириться; давление на животе усиливается, отдаёт противной пульсацией, теснит к себе – Узумаки ответ не подходит. Блондин прижимается своим лбом к чужому, контрастируя разгорячённой кожей с прохладным протектором, трётся, как кот, требующий ласки, оглаживает пальцами линию подбородка. Он не закрыл глаза, не скрыл пристального, убеждённого и откровенно голодного взгляда, пробуждающего в Какаши позорное вожделение. Эта игра затянулась. Пора заканчивать. Легко сказать. Наруто умудрился полностью обездвижить учителя – чёртов лис! – и испытывающе нырнул ладонью под чёрную водолазку. Хатаке ощетинился. Влажная ладонь извилистыми путями скользит вдоль чёткого рельефа мышц, по привычке сжимает грудь, что Копирующему отнюдь не понравилось, – он не Хината, блять, – и плавно переместилась на спину, с неясным остервенением разминая забившиеся солями лопатки. Седовласый насмешливо сощурился. Неумело. — Наруто, ты хочешь меня соблазнить или сделать мне массаж? — лукаво фыркнул, довольствуясь хоть свободной речью. — Поясницу тоже не мешало бы помять. Старость не в радость, сам понимаешь. Наруто, похоже, обиделся.

«Если б мне попался препод, – Ирука! – будь он хоть врачом То был бы не такой облом».

Шестой морщится: джинчурики раздраженно кусает за щёку, – ну точно лис, – размашисто пройдясь языком по месту укуса, оставляя на маске темнеющее пятно. Он ненадолго отстраняется, дабы завести чужие руки за голову, намертво припечатав кисти к шершавой коре, соприкасаясь локтями, и поддаётся вперёд, оробело замерев в считанных миллиметрах от лица. Какаши делает несложный вывод: его ученик снова запутался, мысленно выбирая дорогу. Кривая голубая или счастливая? А я ещё за Боруто переживал. — Наруто, я не учил тебя этой технике обездвиживания, если мне не изменяет память, но даже мне, твоей жертве неудачного сексуального насилия, становится очевидно, что дополнительно заламывать руки нет нужды. Фетиши, значит? — смешок. Хатаке забавляет всё происходящее, и он вошел во вкус игры, когда карты вдруг приняли его сторону. Или он так думал. Какаши не ожидал, что Наруто решится, а зря – тот же всегда умел удивить. Даже сквозь маску он внятно различает сладость чуть обветренных губ, когда Наруто целует его совсем уж невинно, как-то чересчур нелепо. Копирующий оторопело моргнул, – не причудилась ли одна из развратных фантазий? – но ни одна из картин «Ичи» воплощена не была, а значит… По голубой кривой. Наруто зажмурился, сильнее надавив на запястья в захвате, несмело проведя языком по нижней губе, и, не встретив сопротивления, разомлел, зубами прикусывая плотную ткань маски, недолго посасывая. Дать достаточно влаги, чтобы в следующем поцелуе более ярко ощутить тонкие губы, защищённые от его вмешательства – Узумаки не любит «просто», а ведь Какаши не отказал бы в том, чтобы снять маску (и не только её). Точнее хотел бы отказать, не будь его тело таким честным. Наруто отнимает остатки кислорода вместе с новым поцелуем, – настойчивым, раскалённым, – развеяв миф о неумении целоваться. Сознание плавится; в крови растекается патока, сбегаясь к низу живота, вызывая щекотку и приятное онемение. Хатаке закрывает глаза, пряча самоконтроль куда подальше, и отвечает: поначалу не слишком резво, позволяя джинчурики разгуляться, всласть наигравшись с терзанием ткани, постепенно перехватывая инициативу. Язык к языку через пропитанную слюной облегающую маску, жар чужого дыхания, привкус мёда, который Копирующий так жадно пытался испить в пьянящем поцелуе – дурман овладел уже двоими. Какаши и не заметил, как его запястья освободили, впиваясь ногтями в кору дуба, а широкие ладони загребуще сжимали его бёдра, бесстыдно вдавливаясь в причинное место, нарочно, нагло, бездумно. Безумие. Казалось, словно истосковавшиеся друг по другу любовники желали по максимуму восполнить утраченное время, боясь отстраниться хоть на мгновение; словно страждущие жаждой впервые глотнули воды, что обожгла их глотки; словно одни губы – кислород другому. — Я бы мог снять маску, — флегматично подметил Какаши чуть погодя, когда целоваться было невмочь, а голова кружилась из-за нехватки воздуха. Он тяжело дышал, безвольно опустив занемевшие конечности вдоль туловища. Волосы взмокли, растрепались, внутренний жар перешел и на кожу, ложась румянцем. Впрочем, Наруто выглядел не лучше (и соблазнительнее). — Но это было бы совсем не то, даттебаё! — хрипло рассмеялся хокаге. Хатаке устало улыбнулся, всё ещё с благоговением слизывая чужую слюну со внутренней стороны маски. — Извращенец. — Куда уж мне до Вас, сенсей. Какаши вздохнул, выпрямляясь и складывая руки на груди. Его взгляд стал строже, серьёзнее, и Узумаки самостоятельно догнал, что подошел роковой час объяснений. — Вы мне нравитесь, Какаши-сенсей! Уже очень давно, — уж чересчур беззаботно жмёт плечами, широко улыбаясь. Копирующий выпадает, с недоверием сощурившись. Несмешной вышел анекдот. — Ксо. — цокает языком, — Не время шутить, Наруто, после того, Ч Т О ты сде– — Я и не шучу, — джинчурики хмурится. — Будучи юношей я не понимал влечения, но осознавал, что продолжение рода первостепенная задача, даттебаё! Потом допёр, поздно, правда. Думал о том, чтобы не устраивать всех этих мыльных опер, однако не отдам же я своего сенсея собственному сыну! — Ты такой придурок. Как ты умудрился стать хокаге, маа. — с нотками меланхолии растягивает Шестой, склонив голову к плечу, — По сей день удивляюсь. — А?! Не говорите так, Какаши-сенсей! — оскорблённо взвыл блондин, взъерошив короткие волосы. — В конце концов Вы же тоже неравнодушны ко мне, даттебаё! — Что? Я такого не говорил, — наигранно удивился, отлипнув от дерева. — Это ты здесь признаниями раскидываешься, а не я. И уже темнеет. Ты – хокаге. Нечего взваливать всё бумажное бремя на Шикамару, Наруто. Возвращаемся. Узумаки хотел было расстроенно засопеть, выпрашивая у сенсея сантименты, но передумал, вместо этого с нежностью улыбнувшись. В тот день, когда вернулся капитан Ямато, он был неподалёку квартиры Хатаке. И стал невольным свидетелем признания Какаши уже знатно похрапывающему товарищу. И это поразило его, придало уверенности, ведь имя с губ слетело именно… — Наруто, ты чего там застрял? Да. Оно. — А насчёт Вашей поясницы, — нагоняя, вдруг вспомнил недавние жалобы, — хочу сразу предупредить, что болеть она будет ещё не раз, — ухмыляется хитро. — И Вам бы уже сегодня запастись новой маской, сенсей. Парочкой. — Ксо. — Ха-ха-ха! Так они и шли, обласканные закатом: один счастливо давил лыбу, сложив руки за спиной, а второй тщетно прятал смущение за влажной тканью маски. Простите меня, Минато-сенсей…

«Лучше бати только дед».