Ноль Овна: Сны Веры Павловны

      Про себя Вий решил называть придурошного соседа санитаром. Садясь в его убитую красную машинку, он незаметно принюхался. Салон ожидаемо оказался насквозь прокурен, но в нём чётко ощущался ещё и тинный речной запах. Перед глазами сразу поплыла картинка: скрючившаяся над удочкой долговязая фигура на речном бережку в уже знакомой клетчатой фланелевой рубахе. На ногах у Матвея сапоги до колен, старая ива непрерывно шелестит над головой длинными острыми листьями, трава с проплешинами, вытоптанными такими же рыбаками. Санитар сидит прямо на земле, смотрит в воду, будто утонул в ней взглядом. Вот ещё запах хлорки и мокрого кафеля. Это, похоже, больница — тихо и широкие полосы света поперёк свежевымытого коридора. Так, а палас откуда? Солнце также безмолвно золотит теперь весёленькие детсадовские шкафчики. А это… неужто Тёмушка? Белобрысенький карапуз в коротком джинсовом комбинезончике аккуратно достраивает башню из пластмассовых кубиков. В его круглую розовую коленку упирается деревянный грузовичок, в кузове которого лежит конфета. Грузовик сигналит, взбирается по ноге, толкается Тёме в локоть. Тёма смущён. Конфету он делит пополам, за что получает улыбку до ушей и решительный чмок в губы. «Ты с девочкой его перепутал?» «Ничего я не перепутал».       Вий даже глаза рукой обречённо прикрыл, стеная про себя от слащавой детсадовской романтики. «Так ты у нас персонаж с историей, значит. Пиз***ц новость». Пришлось успокаивать себя тем, что Тёма с большим трудом припомнил вчера этого своего товарища по детским играм. Ну, правильно — не ему же топор на ногу роняли! Такого бы Тёмушка не забыл.       Артемий Иванович между тем говорил за всех троих, вспоминал разные случаи, связанные с местами, мимо которых проезжали. Рассказы были скучны, но сам факт радостного оживления Тёмы в присутствии санитара бесил.       — Укачало?       Вий даже не сразу поверил, что Матвей обратился к нему. Хотя повернуть голову санитар так и не соизволил, и взглядами они обменялись через зеркало заднего вида.       — Буду считать это любезным приглашением заблевать твой салон, — ядовито откликнулся Вий. — Но я бы побеспокоился о более нежном существе. Тёмушка, ты как? Не тошнит тебя в этой колымаге?       Артемий Иванович хмуро поправил очки.       — Меня никогда не укачивает, Ром. Но я ценю твою заботу. Спасибо.       Вий с удивлением понял, что Тёму не возмутило его хамское поведение. Что оно вызвало… жалость?! А всё потому, что Тёмушка счёл его стремление задеть соседа следствием ревности. Вот поди, разберись — не верит, а жалеет. А если б верил? Что тогда? Отдался бы в лучших традициях высокой романтики? И хотя декабристом Вий не был, но ему захотелось, чтобы всё между ними стало правдой: любовь, влечение, интерес. Чтобы чувства тёмины оказались не фантомными, а настоящими. На этой волне Вий, выйдя из машины, предупредительно, как современный рыцарь, распахнул перед Тёмой дверцу. Но не отступил, как следовало бы, чтобы тот мог спокойно из автомобиля выйти, и они оказались нос к носу стоящими в укромном закутке между салоном и дверью.       Артемий Иванович растерялся, а Вий выдохнул Тёме прямо в лицо с таким чувством, что тот дрогнул и попятился бы, если бы было куда:       — Извини. Я веду себя как дурак.       — Конечно, Рома, конечно. Я всё понимаю, — пролепетал Артемий Иванович. И машинально погладил Вия по груди против сердца. По чувственно темнеющему взгляду он тут же понял, что действие для данной локации он выбрал неверное, и сейчас их закидают камнями, если позволить происходящему развиваться согласно внутренней логике.       — Хорош тормозить. — Матвей обогнул машину и без церемоний выдернул Тёму из плена, в котором тот оказался, благодаря Вию. — Вот смотрите, у нас тут теперь супермаркет имеется. — И он показал (преимущественно Тёме, конечно) на абсолютно типичное для любого населённого пункта здание эпохи глобализации, с узнаваемым логотипом на фасаде.       Бродить по оснащённому кондиционером супермаркету оказалось приятно. Правда, Артемию Ивановичу теперь было грустно. Он размышлял о том человеческом в Вие, что так сильно цепляет, когда прорывается наружу. Ну почему Вием можно только болеть? Почему нельзя быть с ним просто счастливым?       И память, как назло, подбрасывает только всякие неприятные эпизоды из недавнего прошлого. Когда тебя бесцеремонно хватают за зад, случайно столкнувшись с тобой в безлюдных закоулках архива, и гнусненько шепчут в ухо «зачётная задница, я бы вдул», не возникает ощущения, что это любовь. Уж Артемий Иванович заметил бы, если б у Вия были к нему хоть какие-то чувства! Не первый же год знакомы.       По иронии судьбы теперь за Артемием Ивановичем ходит Матвей. И на полках не пыльные дела, а разноцветные баночки и картонные упаковки. Матвей не лапает за задницу и всегда улыбается Тёме так, будто видит перед собой долгожданный подарок. Артемий Иванович вздыхает про себя: проживать каждый раз приходится одно и то же, только антураж меняется слегка. В этот раз налицо явное улучшение в лице Матвея, но в то же время упрощение контекста, которое не очень-то радует. Так что не совсем понятно, подчистил Тёма свою карму или же нет. Больше похоже на вариацию исходного сюжета — параллельную реальность с элементами стёба.       Рядом с рыбными холодильниками Матвей догоняет, идёт в ногу, плечом к плечу.       — Слушай, я тут вот что подумал. Тебя этот твой на рыбалку со мной отпустит?       — На рыбалку? — Такого предложения Артемий Иванович точно не ожидал. — Я… не умею.       — Та! — отмахнулся Матвей. — Это неважно. Ты только представь! Можно в ночь пойти. Палатку поставить. На рассвете клёв лучше. Помнишь? Ты же хотел.       Хотел? А ведь и в самом деле мечтал когда-то, только очень давно. Когда путешествия и схватки с пиратами казались настоящей романтикой, а ночёвка в палатке представлялась захватывающим приключением.       — Соглашайся, — тормошил соседа Матвей. — Ты звёзды когда в последний раз видел?       В этом была особая ирония — жить по звёздам и годами на них не смотреть. Как так получилось, что последние двадцать лет Артемий Иванович почти жил в конторе в полной изоляции от внешнего мира, и при этом не чувствовал себя обделённым? Может, потому, что с самого начала книжная романтика нравилась ему больше реальной жизни?       — Я подумаю. Спасибо.       — До завтра думай, — отрезал Матвей и пошагал вперёд.       — Иногда рыбалка это просто рыбалка, — раздался сзади насмешливый голос Вия. — Как бы тебе не хотелось обратного.       — Ром, ну вот чего ты к нему прицепился? — Артемий Иванович даже очки снял, как будто приготовился драться. И губы сердечком сложил, обозначая внутреннее напряжение.       — К нему? Ты ж мой наивный мышонок! — Вий снял с полки коробку конфет и вручил Тёме. — На него мне было бы совсем плевать, если бы он не стучал папе.       — С чего ты взял? — заволновался Тёма, для которого тема отцовского контроля была одним из его личных триггеров.       — С того, что все эти годы, что ты сюда не ездил, этот придурошный санитар присматривал за домом и соответственно поддерживал связь с хозяином, то бишь с твоим отцом. Думаешь, Семёныч держит кого-то просто так? Можешь и дальше в это верить, но лучше спроси у самого Моти. Полагаю, тебе он не соврёт.       Артемий Иванович даже восхитился тем, как ловко Вий снова выбил почву у него из-под ног. Складывалось впечатление, что его задачей было не давать Тёме находиться в покое, и толкать раз за разом до тех пор, пока не удастся закатить клиента в помеченную крестиком на карте лунку.       У машины Матвей с дурацкой улыбкой сунул в руки Тёме точно такую коробку конфет, что уже, с явным намёком (кто-нибудь, опустите этому гаду веки!), купил Вий. Артемий Иванович нервно дёрнул губами, обозначая улыбку, и отчего-то разозлился на всю эту сериальную романтику так, что сделал нечто совсем для себя не характерное — шагнул навстречу и чмокнул Матвея в щёку.       Вий даже присвистнул.       Обратно ехали молча. Артемий Иванович выдохся, а кроме него никто и не испытывал потребности разбавлять молчание светской беседой. Он видел в окно, как в придорожных кустах бродят куры, а на школьном стадионе щиплют траву две привязанных к колышкам козы. Людей вообще не было видно. Интересно, каково это — прожить жизнь в таком вот месте, где время остановилось? Смена сезонов процесс закольцованный, это бесконечное повторение одного и того же, так что эти перемены не в счёт. Удивительный должно быть опыт — выпасть из информационного потока.       — Что у тебя за дела с моим отцом? — строго спросил Артемий Иванович, когда Матвей остановил автомобиль у калитки, и Вий вышел, чтобы достать из багажника сумки.       –Так. Он иногда приезжает, мы разговариваем, — туманно ответил Матвей, с прищуром всматриваясь в даль. — Если бы ты тут остался, я бы тебе котёнка принёс. Помнишь, ты всегда котёнка хотел?       — О чём разговариваете? — упорствовал Артемий Иванович. У него даже рука задрожала, когда он машинально поправлял очки, так его разозлило это признание.       — Приходи вечером, тоже поговорим, — душевно улыбнулся ему Матвей. — У меня сегодня выходной, я весь день дома. К вечеру как раз со всеми делами разгребусь.       — Спасибо. Приду. — Артемий Иванович нажал на ручку двери, но вдруг замешкался. — А котёнка с собой забрать можно, — не оборачиваясь, невозмутимо обронил он. И Матвеево лицо снова расплылось в блаженной улыбке.       Вий посмотрел, как жалко спотыкается Тёма о неровные камни, которыми выстлана дорожка к дому, наклонился к окошку со стороны водителя и ласково сообщил Матвею:       — Я слежу за тобой. — И послал воздушный поцелуй от калитки.

***

      В доме было так тихо, словно Тёма вошёл и растворился в воздухе, не оставив ни следов, ни дыхания. Вий запер дверь (о безопасности он не забывал никогда), сгрузил пакеты с продуктами на банкетку у входа и заглянул в столовую, где сразу же наткнулся взглядом на Тёму. Тот сидел у стола поникший и безразличный. Казалось, он выцвел и покрылся толстым слоем пыли за те несколько минут, что провёл здесь в одиночестве.       Вий подошёл неслышно, присел на корточки, забрал у Тёмы ключи, которые тот до сих пор сжимал в кулаке. Артемий Иванович вздрогнул, когда они громыхнули о столешницу.       — Ну, чего ты? — Вий погрел в ладонях и погладил сухую и лёгкую тёмину лапку. — Расстроил тебя этот неотёсанный землемер?       Артемий Иванович прокашлялся, потому что голос непостижимо быстро сел за то время, что он пробыл тут наедине с собой.       — Здесь есть какой-нибудь алкоголь? — Он аккуратно вытянул свою руку из виевых ладоней и виновато отвёл взгляд.       Вий опустил голову, просканировал мысленно пространство. Ряд бутылок оказался ровно за той дверцей буфета, что он открыл первой.       — Здесь только крепкий. Будешь?       — А что там?       — Коньяк, водка…       — Водка? Давай водку, — быстро решил Тёма.       Вий без лишних вопросов соорудил классический натюрморт: звякнул стаканами, щёлкнул крышкой банки маринованных огурцов, пошуршал пакетом чёрного хлеба и с треском вскрыл упаковку мясной нарезки. Небрежно пристроив на салфетке пару вилок, он с хрустальным плеском наполнил стаканы и протянул один из них Тёме.       — За что пьём?       — За нас с тобой. — Тёма всё так же с тоской глядел в сторону.       — Не чокаясь?       — Дурак, — бесцветно отозвался Тёма.       — Буду расценивать это как обещание любви до гроба. — Стаканы, столкнувшись толстыми гранёными боками, задребезжали стеклисто. — Надо было охладить. — Вий замотал головой от ударившей в мозг крепости, потянулся за огурцом. — Закусывай, — строго велел он Тёме, который вслед за Вием также лихо опустошил свой стакан, не подозревая, что только что совершил экстраординарный поступок, и теперь со слезами на глазах пытался отдышаться. — Может водички холодной?       — Не надо, — сдавленно отозвался Тёма и, нащупав вилку, наугад ткнул ею в банку с огурцами. Только зажевав горечь кисло-сладким остреньким огурчиком, он смог наконец проморгаться. — Ты меня любишь? — спросил он вдруг жалобно. И нервно облизнулся, рассеянно наблюдая, как водка льётся в стакан снова.       Вию пришлось зажать себе нос пальцами, чтобы не фыркнуть от смеха и скрыть за фантомным чихом преступное веселье.       — Люблю, — уверенно ответил он, снова звякая донышком стакана о гранёный бок тёминой посудины.       Тёма сначала нерешительно взялся за щедро наполненный стакан, но собрался, выдохнул и отчаянно опрокинул огненную воду в себя. Вий тут же ткнул ему в зубы бутерброд. Тёма замычал благодарно и, разумеется, не заметил, что сам Вий второй раз пить не стал.       — Так ты решил набухаться от несчастной любви ко мне? — Вий вылил остаток водки в тёмин стакан и убрал бутылку под стол.       Подперев голову кулаком, Тёма задумчиво дожёвывал бутерброд и молчал. Непонятно было, собирается ли он отвечать вообще. Все движения его сделались замедленными, взгляд стал сонным.       — Щас мы проверим, как ты меня любишь. — Тёма вздохнул, поискал глазами какую-нибудь жидкость кроме водки. — А можно чаю? — страдальчески сморщился он. — Пить очень хочется.       — Запивать водку горячим чаем? Это ж как тебя развезёт! — развеселился Вий. — Я б посмотрел.       — Вот и посмотришь. — Тёма стянул очки и попытался протереть их полой рубашки. — Запотели что ли? — бормотал он, комично сражаясь с собственными непослушными руками.       Вий отобрал окуляры у Тёмы, аккуратно сложил их, отнёс к буфету и убрал на полку со специями. Заодно щёлкнул кнопкой электрического чайника и достал из шкафчика чайную пару.       — Так чем ты меня хотел напугать? — Вий опустил в чашку фильтр-пакет, куда сыпанул зелёного чаю и немного мяты, прижал край пакетика сверху блюдцем.       Тёма в это время, отдуваясь, пытался расстегнуть рубашку.       — Что ж так жарко?! — возмущался он шёпотом. — И стул качается. — Он взялся обеими руками за сиденье, пытаясь обрести устойчивость.       Вий, уже открыто посмеиваясь, поспешил Тёме на помощь.       — Пойдём-ка на диванчик, к окошку. — Он подхватил Тёму под мышки и повёл в другой конец столовой, где вокруг кофейного столика стояла в кружок мягкая мебель. — Может, хочешь прилечь? — заботливо подпихивая под тёмин бок подушку, услужливо поинтересовался он.       Тёма отказался и жадно задышал цветочным ветром, который залетел в распахнутое Вием окно из сада. Чашку он принял из виевых рук с благодарностью и осушил её в два глотка.       — Тём, а ты до сего дня что-нибудь крепче кофе пробовал? — подозрительно прищурился Вий, разглядывая раскрасневшееся тёмино лицо.       — Мороженное с ликёром, — после длительного раздумья твёрдо ответил Тёма. Смотрел он при этом куда-то в себя, потому что без очков всё равно ничего вокруг разглядеть не мог.       — А сегодня у нас праздник непослушания? — продолжал допрашивать Вий, улыбаясь уже одними только губами и исключительно для проформы. Он присел рядом с Тёмой и пальцами зачесал набок его светло-русые волосы, которые влажно прилипли ко лбу.       — Это не праздник, это акт, — серьёзно ответил Тёма, с пьяной настойчивостью вглядываясь в виевы глаза. — Или ты несерьёзно? — догадался он вдруг. — Кажется, я пьян. — Тёма потерянно уткнулся Вию в плечо, а потом вдруг крепко прижался всем телом, обхватив за шею.       Вий впечатлился, даже не сразу сообразил обнять Тёму в ответ. Тот посопел в его чёрную футболку, устроил голову на плече поудобней.       — Прошлое, Рома, очень сложно структурировано, — размеренно начал рассказывать он, удивляя Вия трезвостью тона и изложения. — Возьмём в качестве примера тебя. Если ты тело, то всё просто. У тебя есть родители, понятная биография, которую при желании можно в деталях восстановить. — Тёма вдруг увлёкся изучением виева лица, шеи, торса, которые он с любопытством трогал, очерчивая пальцами то линию челюсти, то выступающие под футболкой грудные мышцы. — Но ты, Рома, ещё и часть чего-то большего, и у этого большего тоже есть своя биография. — Тёма разочарованно потянул ворот виевой футболки, которая мешала ему исследовать скрытое ею тело всерьёз. — Почему ты опять пахнешь травой? — вдруг строго спросил он.       — Я на ней лежал, — кротко ответил Вий, не желая раздражать Тёму, который рассказывает такие интересные вещи.       — Я тоже хочу, — нахмурился тот.       — Обязательно, Тёмушка, — пообещал Вий, накрывая тёмину руку своей. — Доскажешь, и пойдём в саду погуляем.       — Ладно, — вздыхая, согласился тот. — На чём я остановился? На гипербиографиях. Они так называются. Я никогда не спрашивал, насколько они реальны и насколько аллегоричны, сочиняют их литераторы сами или постфактум записывают. Я в детстве не знал ничего об уровнях допуска и свободно ходил в литераторский архив вместе с папой. И глотал там все эти истории, как романы — папку за папкой. И они так мне все нравились! Я думал, вот вырасту и буду такие же истории сочинять.       — А потом папа ограничил твой допуск девятым уровнем. Чтобы ты от дела не отвлекался, — закончил за Тёму Вий.       — Да, — обречённо вздохнул Тёма и ткнулся носом в виеву шею.       — А ты обиделся и съехал. Чтобы папа не мешал тебе в облаках витать хотя бы вне конторы. — Вий забавлялся пьяной тёминой непосредственностью, с которой тот трогал его везде, куда падал взгляд, и старался не отвлекаться на телесные реакции, вызываемые этим невинным детским исследованием. Но он охотно отозвался бы, если бы тёмины прикосновения сделались бы хоть чуточку эротичнее. Вий не пропустил бы момент, в который тёмино любопытство окрасилось бы смущением, потому что отозвалось бы в нём вдруг желанием, томлением и включением эмпатии, вызванной обоюдным замыканием энергетического контура. Вий совсем не отказался бы пережить это с Тёмой. Он запаял бы этот контакт намертво, чтобы сохранить народившуюся связь и закрепить новый уровень взаимодействия навсегда.       — Я… да, я съехал. — Тёма горестно шмыгнул носом. — Потому что моё внутреннее пространство, оно только моё. И я могу быть внутри себя тем, кем хочу. Могу думать стихами, могу всегда пребывать в эйфории… от всего! От холодного мерзкого для остальных дождя, потому что он для меня — философское высказывание. Потому что слышу космическую симфонию в простых звуках вроде шума чайника и стука чьих-то шагов по асфальту. А рядом с ним я теряю себя.       — Рядом с отцом?       — Да. Он заставляет меня созерцать холодные глыбы истин, проживать партитуру ритуала, чувствовать внутреннюю логику символа…       — Это где же такое хранится? — мрачно полюбопытствовал Вий, узнавая черты своей собственной одержимости.       — На двенадцатом уровне. Там всё такое холодное, безличное, голое, и такое огромное, что просто умираешь. Всё человеческое в тебе глохнет. Дрейфуешь в пустом ледяном космосе, и одиночество твоё становится абсолютным.       — А тебе не кажется, мыша моя, что папа сводит нас все эти годы с той именно целью, чтобы запустить потом без скафандров на пару в космос? — Вий даже перестал приглаживать тёмины волосы, настолько поразила его эта простая мысль.       — Я об этом тебе и говорю, — робко глянул на него Тёма. — Никакая это не любовь. Морок один. Папа умеет…       — Бедный ты мой мышонок. — Вий обхватил Тёму обеими руками — такого потерянного, несчастного, но такого милого и симпатичного, что опасность второй раз наступить на те же грабли и снова влюбиться без взаимности, как это было уже в случае с Розеном, показалась сейчас не такой уж кошмарной на фоне безграничного тёминого горя. — Думаешь, тебя просто так и любить нельзя? Ты этим меня хотел напугать? Но ведь на меня папины чары не действуют, ты же знаешь.       — Знаю. — Тёма приподнял голову и взглянул на Вия с надеждой. — Так у тебя правда ко мне… чувства?       — Поцелуешь, скажу, — чувственно-низким голосом пообещал Вий, оттягивая момент магической клятвы, которая снова свяжет его по рукам и ногам неизвестно насколько. Он твёрдо решил, что если Тёма сейчас ничего не почувствует, если не шевельнётся в нём то самое, за что можно будет зацепиться и сотворить взаимность, он ответит что-нибудь нейтральное, если вообще будет нужда отвечать. Можно ведь просто заставить Тёму отключиться, так что назавтра тот и не вспомнит об этом пьяном разговоре.       Но Тёму вдруг охватило такое экстатическое волнение, когда он потянулся к виевым губам, что поцелуй вышел похожим на удар тока. Замкнуло обоих безо всякой магии, и словесный ответ уже никому не понадобился.