Это моя вина!

      Ночь была ужасна. Анна то дрожа забиралась под одеяло, свернувшись калачиком и вперив бессонный взор в темноту, то нервно вскакивала и подолгу стояла у окна, устремив сухие несмотря на рыдающую душу очи в звёздное зимнее небо. Забыться ненадолго сном удалось лишь перед тяжёлым вязким рассветом.       Утро после танца Саломеи она встретила полностью разбитой. Не утерпела и отправилась вниз выпить воды, едва заслышав первые звуки просыпающегося дома. Голод после показавшейся бесконечной ночи игнорировать ещё можно, но выпитая вчера на кураже водка сказалась теперь ломотой в висках и жуткой жаждой.       Хозяин для борьбы с похмельем избрал иной способ, спустившись за порцией спиртного. Благо в гостиной на столике всегда стояла пара графинов с аперитивами. К тому же ему нужно как-то набраться решимости для разговора с Анной. Глоток коньяка должен прочистить одурманенный мозг и вернуть твёрдость мыслям и походке.       Столовая была уже старательно прибрана, ничто не напоминало о разгоревшихся здесь вечером страстях. На столе неторопливо расставляла приборы Полина. После вчерашнего смотреть на девку было совестно. Ищущий просительный её взгляд ещё более усилил муки совести.       – Доброго утречка, барин. Не надо ли чего, Владимир Иванович?       – Нет, иди.       – Как прикажете, барин.       Рукав платья на дворовой чуть приподнялся, когда Полина изображала не слишком старательный поклон. Показавшийся на запястье синяк с явными следами его захвата едва не заставил Владимира застонать от осознания всей глубины низости того, что он сотворил вчера.       – Может, сама чего хочешь?       Мигом смекнувшая всю выгоду своего нынешнего положения пострадавшей стороны, нахальная девка изогнула соболиную бровь:       – Вольную бы мне, барин.       – Хорошо. Скажи потом управляющему, пусть мне напомнит.       – Вот спасибочки, барин!       – Иди. Нет… Стой… подожди, Полина. Ежели вольную получишь, как жить станешь? На что? Ты ведь всю жизнь при доме. Ты же сирота?       – А то не Ваша забота, барин! – важно подбоченилась горничная. – Вы уж вольную дайте, а я сама проживу!       – Ну как знаешь…       Проводил глазами радостно умчавшуюся прочь девку, сел, вздохнул, прикрыл глаза ладонью, покачал головой:       – Позорище…       Наблюдавшая эту сцену из темного коридора в проём распахнутых настежь дверей Анна поспешила наверх. Владимир был непривычно тих, даже робок с прислугой. Причину ей только что в кухне во всех красках расписали горничные.       После сцены с попыткой извинения и киданием белья в барона Анна долго не могла решиться спуститься к завтраку, и лишь повторное приглашение Владимира, переданное через лакея, заставило поторопиться.       – Прошу Вас, садитесь.       Подвинув Анне стул, хозяин сел напротив, проигнорировав место в торце, которое занимал после смерти Ивана Ивановича. Поймав странный взгляд девушки, смешался и скороговоркой оправдался:       – Напоминает об отце… Не хочется там сидеть.       – Вы не умеете лгать, Владимир. Мне… известны причины, по которым Вы избегаете места Ивана Ивановича.       – Полина уже доложила!       – Нет, мы не виделись с утра с Полиной. Без неё докладчики сыскались, – невольно рука до дрожи сжала салфетку вместо того, чтобы элегантно расположить туго накрахмаленный квадрат на коленях.       – Анна, я…       – Не стоит, Владимир… – пряча глаза, рассматривая руки: – Я знаю, что это была моя вина.       Барон в полнейшем недоумении уставился на свою строптивую собственность выпученными глазищами:       – Помилуйте, в чём же состоит Ваша вина, Анна! Это я, моя несдержанность… алкоголь… Я отвратительно чувствую себя. Стыдно смотреть в глаза и Полине, и… Вам.       – Это я виновата в том, что случилось с Полиной, не отрицайте! Я решила, что смогу… Думала… Господи, о чем я только думала, когда вернулась в столовую после отъезда Михаила! Я взялась играть страстями, о которых мне по сути ничего не известно! Да, тот жестокий приказ мне отдали Вы, но… Я… я не думала, что последствия окажутся такими ужасными!       Зарыдала, спрятав лицо в ладонях.       – Анна, Вы не виноваты в том, что я не мог сдержать своих желаний!       – Виновата! Не отрицайте, это моё поведение было причиной того, что Вы столь распалились… Но… в силах ли девушка, ничего не знающая об отношениях мужчины и женщины, управлять теми демонами, что разбудила в Вас, пусть и имела основания… – Анна умолкла, не в силах подобрать верных слов.       – Ненавидеть? Мстить? – со вздохом попытался подсказать барон.       Вновь спрятав лицо в ладонях, заплаканная красавица лишь качала головой.       – Раз уж я посмела играть столь бурными страстями человека, чей нрав мне прекрасно известен с самого детства, то и наказание за то, что разбуженные мною демоны вырвались из-под контроля, должно было достаться мне! – отчаянно воскликнула Анна в лицо побледневшему барону.       – Нет… только не это! Анна, ни за что! Что угодно, но раскаяния перед Вами я бы пережить не смог… Просто пустил бы себе пулю в лоб.       – Чем же я отличаюсь от Полины? Тем, что умею говорить по-французски и Иван Иванович одевал меня в более дорогие платья, чем прочих дворовых? – горько покачала головой прекрасная невольница.       – Нет. Не поэтому, Анна. И вообще, если бы Полина сама вчера не пришла в столовую после Вашего ухода, ничего бы не было! Я напился бы окончательно и просто заснул.       – Так она теперь ещё и сама виновата!       – Оставьте, прошу Вас… Тем более что Вы сами только что признали, что в подобных вопросах не смыслите. Давайте уже завтракать наконец. К тому же от Полины не очень-то и убыло, – буркнул Владимир, поднимая крышку с фарфоровой кокотницы.       – Вы… Да как Вы можете!       – И могу! – взорвался Корф. – Исполняли бы все в этом доме приказы хозяина, а не занимались самоуправством – и никому не пришлось бы извиняться!       Вздрогнув, Анна несколько раз открыла и закрыла рот, хлопая глазами и не зная что возразить барону. Взяв себя в руки, постаралась максимально сохраняя достоинство уточнить:       – Но Вы дадите Полине вольную как обещали?       – И это Вам уже известно, – хмыкнул Корф. – Поистине, у этого дома и стены имеют уши.       Смутившись тем, что невольно выдала своё подглядывание, Анна сочла за лучшее взять ложку и приступить к утренней трапезе, которую ещё Иван Иванович приучил её начинать с овсяной каши, «на аглицкий манер», как осуждающе качала головой Варя.       – Владимир… – осторожно произнесла белокурая красавица, стыдясь своего любопытства, но не в силах его сдержать: – Полина… вправду пришла в столовую сама?       – Мадемуазель, Вы действительно считаете меня чудовищем, способным приказать крепостной явиться к себе, чтобы… – горящий взор и возмущённо трепещущие ноздри поистине могли напугать до икоты любую нежную барышню.       – Простите, – устыдилась своего недоверия Анна.       – Я отнюдь не образец добродетели, но подобное чересчур даже для меня. Хотя меня, разумеется, не красит тот факт, что я не сумел держать себя в руках. И опьянение не может служить оправданием. Но покушаться на невинных девиц мне не пришло бы в голову в любом состоянии!       Взгляды хозяина и крепостной пересеклись, они одновременно вспомнили об одном и том же: горячие поцелуи, что огненными метками обжигали пылающую кожу танцовщицы в открытом одеянии Саломеи, жадные мужские объятия, полный вожделения взгляд затуманенных страстью глаз…       В раздражении отбросив вилку, барон поднялся.       – Прошу прощения, аппетит совершенно пропал. К тому же мне нужно написать вольную для Полины. С Вашего позволения, – формальный кивок визави, и хозяин быстрым шагом удалился.       В кабинете Владимир раздражённо выхватил из пачки лист гербовой бумаги и торопливо начертал размашистым почерком обещанную отпускную грамоту Полине Пеньковой, «из дворовых людей барона Корфа». Посыпал написанное песком, потянулся к колокольчику, чтобы вызвать Григория. Рука замерла на полпути к нефритовой ручке. Неясное, но с каждой секундой нарастающее недовольство собою гадкой склизкой змеёй копошилось за рёбрами, всё более мешая дышать. Всё неверно, лживо… Но если поступить по совести, что будет с ним самим? Тоска, глухая и беспросветная овладела всем его существом. Он знал, что должен сделать теперь, но не мог. Не мог даже под страхом проклятия бессмертной души исправить то, что совершил позавчера. Отнять у самого себя смысл жизни? Да лучше уж и вправду – пулю в висок, и всё кончится. Насовсем.       Впрочем, это всегда успеется.       Барон Владимир Корф взял второй лист гербовой и вывел уверенной рукою: «Сим подтверждаю, что даруется свобода девице Анне Платоновой, дочери Петровой…»       Пока поставлю «Конец», а там будет видно :=)