И маску надменной грусти я надену вместо тебя

У него каменное лицо, на котором ничего невозможно прочесть — ни эмоций, ни мыслей, ни желаний, ни каких-либо проявлений личности. Драко Малфой похож на скульптуру, которую талантливый мастер обрек на маску надменности, и ему суждено будет носить ее вечно. И слизеринец делал это с каким-то пугающим совершенством. Рона Уизли подобное притягивало, как магнитом, спрятанным в старом сарае его отца, и он бросал все силы на борьбу с непонятным чувством. Не смотреть, не думать, не позволять обжигающему жару охватывать его с ног до головы, стоило Малфою появиться в Большом зале, коридоре, классе или просто в поле его зрения. Не искать под маской что-то человеческое, не размышлять о том, как бы повел себя Малфой, если бы он его поцеловал… Точнее, даже не поцеловал, а смял, схватил, растерзал… Стена белая, с небольшими расходящимися трещинками, которые переплетаются в причудливый узор, и можно просто водить глазами туда-сюда, чтобы выяснить, в какой закоулок памяти заведет та или иная линия. Что подбросит сегодня, каким моментом даст насладиться, в каком солнечном утре или жаркой ночи позволит утонуть, куда затянет так, что не захочется выныривать? Все оказалось проще и банальнее, чем можно было представить — и дело не в том, что он даже об этом не мечтал. О таком просто не мечтают — мечтают о нежном, возвышенном, романтичном, от чего так сладко тянет и куда-то вниз кидает сердце, и забываешь дышать. А не о… Они столкнулись в темном коридоре шестого этажа, где обычно никого не бывает, но Рону тем и нравилось — что можно побыть в одиночестве. И он совсем никак не ожидал, что на пути окажется Драко Малфой, причем напряженность, которая, казалось, пропитывала собой все окружающее их пространство, будет говорить о том, что уступать дорогу он не намерен. Толчок плечом, резкий поворот, и два скрещенных, как шпаги, взгляда… И если бы Рон не увидел, как всего на мгновение слетела вечная маска Малфоя, если бы не показалось ему, что он проваливается в беспредельную пропасть темноты, отчаяния и какой-то звериной сущности, он никогда бы ни на что не решился. Но вот он сжимает плечи слизеринца, а тот толкает его к стене, но лишь затем, чтобы прижать к ней всем телом. И кто первым захватил в плен такие близкие губы, было уже неважно. Важна была только эта сила, которая бросила их… нет, не в объятия, а в судорожные толчки, стоны и хрипы друг друга, в темный водоворот полного отсутствия контроля за происходящим. Главное — знать, что это его руки, его губы, его мантия, лихорадочно сбрасываемая с плеч, его рубашка, сильным рывком выдергиваемая из брюк… Уже потом, когда все закончилось, Рон обнаружил свою голову, лежащую на груди Драко, ногу, закинутую ему на бедро, и какую-то пугающую тишину, которую не он нарушил легкой усмешкой: — Дурак ты, Уизли. — А ты завтра в восемь будешь им в Выручай-комнате. Вторая стена не столь испещрена трещинами — видимо, ее красили позже, пытаясь придать помещению какое-то подобие цвета. А когда-то оно, наверное, было ржаво-коричневым. Как золотые искры в его волосах — Малфой любил это сравнение, когда перебирал густые пряди, притягивая его к себе на кровати в скромной квартирке, которую они сняли для тайных встреч. А ему самому казалось, что золото и искристость — это улыбка Драко. Та самая, которую так редко можно было увидеть на его совершенном лице. — Ты же можешь быть нормальным, Малфой! — не раз пытался затевать подобные разговоры Рон, пытаясь вытащить своего любовника из того ледяного кокона, в который тот завернулся, сам себе его придумав. — Ты и смеяться умеешь. Ты же живой — уж я то знаю, — Рон улыбался, хитро прищурив глаза, намекая на то, как именно и при каких обстоятельствах он получает и продолжает углублять это знание. — И что? Тебе все равно никто не поверит. К тому же это все ничего не значит, — лениво отвечал Драко, потягиваясь за сигаретой. И «это все» было так тонко, метко и расчетливо выделено и подчеркнуто — так, как умеет только он, аристократ в Мерлин знает каком поколении, за спиной которого унаследованная от сотен предков уверенность в себе. Страстный поединок закончен, маска надменности водружена на законное место. Место, в котором нет места — смешно и неправильно звучит — каким-бы то ни было человеческим чувствам. Грусть, обида, нежность, жажда обладания — все это для глупых Уизли… Тогда Рону казалось, что услышать вот об этой «незначимости» того, что было всей его жизнью, было больно. Но он просто еще не знал, что такое боль… То странное чувство в груди было лишь ее предвестником, к тому же всего лишь одним из немногих. Время потолка — вечерние сумерки, когда тени за окном причудливо пляшут, перемещаясь туда-сюда как солнечные зайчики, и можно до бесконечности вглядываться в эту абстрактную колдографию. В каждом ее элементе, в каждом движении живет Драко — такой, которого никто, кроме него, не знал. Да и он сам — знал ли? — Уизли! Ты способен запихивать в сумку свое барахло быстрее? Портключ ждать не будет! И я, между прочим, тоже! Чехия… единственное путешествие вместе, конечно же — тайное. И ну их, эти достопримечательности Праги, для него они все равно одинаковы. Главное, что можно, не скрываясь, обнимать Малфоя и целоваться на площадях, в кафе, на мостах — и он, хотя и делает вид, что это сладкое ребячество ему не нравится, не особо возражает. И не выдергивает руку, если Рон во время прогулки сжимает ее в своей. И смеется так заразительно и красиво, что его маска начинает покрываться мелкими трещинками. Это, наверное, целая религия — смех Драко. Но в глазах все равно прячется настороженность, словно что-то его пугает, и не дает по-настоящему радоваться… — Уизли, ты знаешь правду, я никогда тебе ничего не обещал — ты вообще, как себе это представляешь? Да, я в курсе, что магии без разницы, кто стоит перед брачным камнем в семейном алтарном зале — двое мужчин или две женщины, и мои уши после свадьбы Финнигана и Томаса еще в себя не пришли от твоих разглагольствований на эту тему. Но ты сам знаешь, что ни мне, ни тебе это не нужно! Все, что у нас есть — вот, — взгляд Малфоя красноречиво скользит по узкой кровати. — Ты знаешь, что там у меня только ты, и пока я не планирую ничего менять. — Ты каменная статуя, Малфой! И поверь, я сейчас не делаю тебе комплимент, как ты, наверное, думаешь! Ты можешь до бесконечности прятаться, но я-то знаю, что у тебя все-таки есть чувства! И даже ко мне. Просто смелости не хватит это признать и что-то сделать! Но тогда уж не прожигай меня тоскливым взглядом, когда думаешь, что я не вижу, не обнимай, когда тебе кажется, что я сплю, и не сиди возле меня ночами, если меня снова проклятьем зацепит! Уизли не пара Малфою, и Малфой и Уизли — не пара, они по-прежнему ненавидят друг друга, как в школе, и на людях не обращают внимания. Просто так… спят вместе иногда от нечего делать. Дверь никуда не ведет. Точнее, ведет в никуда. То, где нет и уже никогда не будет Драко — это только «в никуда». И не имеет значения, кто и что там есть еще, кроме него. Они могут пытаться выдергивать его из плена «потолочных» историй до тех пор, пока им не надоест, пусть себе продолжают доказывать, что с ним что-то не так, хоть до очередного возрождения Волдеморта. У него есть то, что есть. И он будет прятать это все, как раньше они делали это вместе. Теперь он надел и усовершенствовал маску — раньше она прятала эмоции Драко, теперь — забрала с собой все чувства его, Рона. И он не позволит им ничего изменить. Пусть даже снова открывается дверь… — Мистер Уизли! Я знаю, что вы уже не спите. Вам пора принимать зелья и приводить себя в порядок — через полчаса у вас сеанс с вашим колдопсихиатром. Целитель Адамсон, главный колдопсихиатр закрытого отделения больницы святого Мунго, ждал этой встречи уже давно, стараясь при этом не надеяться получить от нее слишком многое — разве что, возможно, прояснить некоторые моменты. И обзавестись фактами, на которые мог бы опереться, определяя тактику дальнейшего лечения Рональда Уизли, который вот уже почти два месяца являлся одним из самых сложных его пациентов. — Мистер Поттер, мисс Грейнджер, я очень рад, что вы смогли уделить мне время. Конечно, понимаете, о ком пойдет речь, и я попросил бы помнить, что все, что вы узнаете от меня, а я — от вас, будет строго конфиденциальным. Я предпочел бы, чтобы сам факт нашей встречи остался в тайне, и готов объяснить, почему. Да, я общался с родителями, братьями и сестрой мистера Уизли, но зачастую информация, полученная от родных пациента, не дает полной картины. Порой друзья — те люди, которых мы сами выбираем — знают больше, и я хочу, чтобы вы поделились со мной этими знаниями. Естественно, во благо мистера Уизли. — Скажите… ему можно помочь? Есть шансы? — Гермиона Грейнджер… строгая прическа, серьезный обеспокоенный взгляд. Цепкая, собранная — не в пример растрепанному и словно витающему в облаках Гарри Поттеру. — Мы стараемся. Честно говоря, пока я не уверен, что знаю, с каким расстройством мы имеем дело. Скажите, когда вы впервые начали замечать перемены в мистере Уизли? Когда вас стало что-то настораживать в его поведении? — Примерно полтора года назад, — неудивительно, что отвечала снова Грейнджер. Как будто руку тянула, наперед зная ответы на все вопросы. — Он тогда начал постоянно пропадать, все время был чем-то занят, не рассказывая, куда ходит, и что делает. Был очень расстроен, но отказывался сообщить, что у него случилось — все время отвечал, что это его личное дело, и он во всем разберется сам, и ему не нужна помощь. А потом Рон не то чтобы успокоился, просто как будто его «выключили», и он впал в апатию. Вот примерно как сейчас — практически перестал со всеми общаться, смеяться, как будто ему все стало не интересно. У него даже выражение лица изменилось — словно маску надел, и все за ней спрятал. Как-то я ему прямо об этом сказала, он мне ответил, что теперь будет носить ее всегда. А потом мы нашли у него смертельное зелье, и вот… — А каким он был до того, как начал меняться? Может, были какие-то предпосылки, повод? Что-то произошло? — Да не было! — впервые подал голос Поттер, словно бы внезапно проснувшийся. — Он был живым. Счастливым! Мы аврорскую академию закончили, на работу устраиваться собирались. Он еще на последнем курсе квартиру снял, когда в курсантском общежитии уже не обязательно жить было, и как раз планировал собственную покупать на деньги, которые после войны получил, все не мог решить, какой район ему больше нравится. У него планы были на жизнь, понимаете? Он путешествовать хотел. А не… — То, о чем я вас сейчас спрошу, возможно, очень удивит, но, поверьте, это не праздное любопытство, у меня есть причины интересоваться. Скажите, а может ли ко всему этому иметь отношение тот факт, что как раз полтора года назад пропал Драко Малфой? — Нет, нет и еще миллион раз нет! — казалось, Поттер еще больше распалялся. — Рон со школы его ненавидел, и, поверьте, не без причин. Ему не было никакого дела до хорь… Малфоя, они после войны не общались вообще, разве что случайно могли где-то столкнуться, но при этом даже и не здоровались, не то, что не разговаривали. Это просто совпадение, что он тогда же исчез, когда Рон… Нет здесь ничего общего. — А что вы можете сказать по поводу того, что в первую неделю, когда мистер Уизли еще общался с нами, он рассказал, что больше двух лет встречался с мистером Малфоем до его исчезновения, а их тайные отношения начались еще в школе? — Нет! Это не может быть правдой, Рон бы никогда… — Успокойся, Гарри, — Грейнджер взяла руку Поттера в свою и крепко сжала, положив при этом на колени. — Я тоже не думаю, что между ними могло что-то быть. Не было повода подозревать, что Рону… нравились мужчины. В школе он встречался с девушкой, и у них были очень близкие отношения — они расстались, конечно, но уж точно не из-за Малфоя. — Но почему тогда мистер Уизли так говорит? — целитель Адамсон не был уверен, что сегодня ему удастся докопаться до истины, но если есть хоть малейшая возможность к ней приблизиться, или хотя бы увидеть дорогу… — Не знаю. Может быть, потому, что он болен? — едва слышно прошептала девушка, опустив голову, и еще крепче сжимая руку друга. — Я понимаю ваши чувства, мисс Грейнджер, но нам нужно все-таки разобраться в этом вопросе. Я просил мистера Уизли представить какие-то доказательства их с мистером Малфоем связи — письма, колдографии, подарки, вещи. Он сказал, что ничего такого у него нет, но упомянул, что в прошлом году весной они ездили вместе в Прагу, но, опять же, это только слова. — В прошлом году он уезжал, но сказал, что в Ирландию. Может, соврал? — по лицу Грейнджер целитель Адамсон легко мог прочесть ее мысли. Она уже была согласна на то, чтобы история с романом Малфоя и Уизли оказалась правдой, лишь бы это свидетельствовало, что со здоровьем у последнего не так плохо. — Сложно сказать. А о жизни мистера Малфоя после войны вам что-нибудь известно? Как и о его пропаже? — Да особенно ничего, — теперь инициативу перехватил Поттер. — Его отца после битвы мертвым нашли, мать оправдали — я сам свидетелем выступал. Малфою предъявить почти и нечего было — как оказалось, он никого не пытал и не убивал, так что штрафом и полезными работами отделался — в каком-то кабинетике Министерства деятельность изображал. Учиться после школы не пошел, семейными делами вроде занимался. А по поводу его пропажи в аврорате дело заведено, я могу узнать, как оно продвигается, есть ли зацепки. Если это важно… для Рона. — Очень важно, мистер Поттер. Одно дело — лечить пациента, который потерял близкого человека, и совсем другое — того, кто придумал себе то, чего не было, и поверил в это. Правда в этом случае определит, что может помочь мистеру Уизли. А мистер Малфой мог бы пролить свет на эту историю. — Что мы будем делать, Гарри? — они уже вышли на улицу, и промозглый ветер, гуляющий по переулку, заставил Гермиону спрятать руки в карманы пальто. — Искать хорька, — хмуро отозвался Гарри. — И выбивать из него правду. Если на самом деле у них с Роном что-то было — тащить его к нему. Тогда, может, и лечить его не понадобится. — А если нет? — Тогда будем искать другой способ вернуть Рону разум. — Как ты думаешь, это вообще возможно? Я про Рона и Малфоя, — торопливо добавила Гермиона. — Я уже не знаю, что думать, и чем невозможное отличается от возможного. Просто не могу уже видеть Рона с маской вместо лица. Идем, меня Джинни ждет, я обещал вернуться пораньше. Он не любил шум, все эти непонятные звуки смешивались у него в голове и отвлекали от мыслей и воспоминаний о том времени, когда он не только мог, но и хотел испытывать чувства. Проваливаться в них, тонуть, прятаться — чтобы все было заполнено им. И каждый день проходил не зря, а с Драко, выходящим из камина «их» квартирки и скептически наблюдающим за тем, как Рон готовит ужин — да-да, ему пришлось научиться… С Малфоем, который пресекал на корню все разговоры о будущем так, что его маска становилась еще толще и тверже, но крепко обнимал его редкими ночами, когда не аппарировал домой после очередной постельной баталии. С Драко, который ничего от него не хотел, но, казалось, даже дышать не позволял в свое отсутствие… А сегодняшним вечером в больнице, даже в закрытом отделении, с самого утра суета и беготня — не иначе как ждут очередную проверку, или еще какое-то событие решило не обойти стороной. Но ему это совершенно неважно, пусть мир делает, что хочет. А он, если не удастся уснуть, снова будет изучать потолок и стены: — Уизли, только тихо! Вот если попытаешься сейчас все испортить, навечно здесь оставлю, и ни секунды об этом не пожалею. Он спит? Ему это снится? Иначе как можно объяснить самый узнаваемый на свете голос, и Драко, появившегося… из-под мантии Гарри? Рон сошел с ума — конечно, так оно и есть, он же поэтому и находится в спецотделении Мунго! Но это действительно Драко — в маггловских джинсах и растянутой футболке, с короткими, небрежно подстриженными светлыми волосами и выражением крайнего беспокойства на лице. И он смотрит на него так, будто хочет впитать его в себя, проглотить взглядом и спрятать от всех внутри. И почему-то стало так стыдно за старую больничную пижаму, свалявшиеся от постоянного лежания в кровати волосы и жуткую слабость — мерлиновы зелья!!! — Так, у нас пять минут на прояснение ситуации — это на самом деле я, а не галлюцинация, вызванная той гадостью, которой тебя здесь накачивают. А ты, как мне кажется, свои данные природой скромные умственные способности до конца все же не растерял, иначе у нас одной проблемой больше. А их и так хватает. Встать сможешь? — Да, — казалось, в горло насыпали песка, и голос противно скрипит — Рон и не помнил, когда в последний раз пытался говорить. Такое ощущение, что пару жизней назад. Но подняться постарался, хотя колени начали предательски подкашиваться. Драко не дал позорно повалиться на малопривлекательный больничный пол, подхватив и при этом уткнувшись губами куда-то возле уха. — Так, попробуй все же справиться с собственными ногами. Дыши глубже и держись за меня. Я никогда не дам тебе упасть, ты меня понял, Уизли? Мы просто стоим и ждем сигнала. Если что, ты пока ляжешь обратно, а я спрячусь под мантию. — Откуда она у тебя? — наверное, не самый важный сейчас вопрос, но драгоценная реликвия Гарри Поттера на плечах Драко Малфоя в центре палаты Рона Уизли — не самая привычная на этом свете вещь. — От Поттера, естественно. Я как вернулся и узнал, где ты — сразу же его нашел и сказал, что меня такое развитие событий не устраивает. И знаешь, что мне посоветовал ваш герой всея Британии? Пойти и поговорить с твоим колдопсихиатром! Мне после такого захотелось вас местами поменять! — Ты рассказал… о нас? — пусть хоть весь мир рушится, лишь бы вот так стоять и дальше, чувствуя, что кому-то важно тебя держать. — Да… кое-что. И могу сказать, что твой друг был настолько шокирован, что даже согласился помочь в организации твоего побега, и Грейнджер призвал для подстраховки. Это ее благотворительный комитет там отдувается — концерт для пациентов. Она внимание отвлекает, а как только будет возможно, Поттер незаметно снимет антиаппарационный барьер, и мы исчезнем отсюда. — Драко… — Рону до сих пор был уверен, что его голос звучит так глухо и гулко, как будто он шепчет из глубины колодца. — А где ты вообще был? — В Америке. Дружки Люциуса постарались. Долго сбежать не удавалось — без палочки, без денег и в незнакомом мире. Добрался, как только смог, все дела в беспорядке, а ты здесь. Знал же, что я жив — что, мало способов выяснить, на каком свете маг находится, даже если у него палочки нет? И уже давно пора было понять, что, где бы я ни был, я всегда вернусь к тебе. Ну, так и ждал бы меня спокойно, так нет же, нам в Мунго понадобилось! Дома, что ли, не страдалось, если уж оно тебе очень было надо? Дурак ты, Уизли! — А ты… будешь им… сегодня вечером… в нашей квартире… — подняв голову, Рон увидел, что Драко улыбается. По-настоящему — искренне, открыто и так, что, кажется, вся больничная палата вдруг оказалась залита магическим светом. На нем больше нет маски, и, значит, беспросветная грусть скоро отпустит, уступив место чему-то новому. Только для него и Драко...