(A)live.

— Я не могу так. Я так больше не могу, — сдавленно произносит Эггси. Он немного пьян и растрепан. И совсем не похож на принца. Гарри молчит. Окидывает взглядом парня, сиротливо примостившегося на краю дивана, и отходит к окну. Отворачивается, делает большой глоток виски, с трудом проталкивает его через сведенное судорогой горло — пусть это будет выглядеть невежливым, но сейчас никак нельзя дать прорваться наружу эмоциям, которые он так упорно хоронил внутри. Они оба пошли на это. Эггси женился, и Гарри сам отвел его под венец. Шафер. Наставник. Быть может, друг. Но не больше. Наверное, тогда он выглядел отстраненным, возможно, даже немного равнодушным, но иначе было никак, единственное, что оставалось — увеличить дистанцию. Гарри прекрасно понял еще тогда, что придется увеличивать ее и дальше — и этот путь совсем не будет простым. Эггси сделал свой выбор. Мужчина не собирался осуждать его, более того, считал, что он все сделал правильно, поступил, как джентльмен. У него будет семья, любящая жена, дети... Но легче от этого не становилось, сколько бы времени не проходило. Сдерживать лавину боли несколько дней или даже недель — не такой большой труд, никто не заметит, что с ним происходит, но шли месяцы, а боль не уменьшалась. Внутри, в районе солнечного сплетения он круглосуточно чувствовал тяжесть. Максимальный результат, которого Галахад смог достичь за полгода — адаптироваться к этому комку боли, привыкнуть, смириться. Когда тот ворочался, становилось чуть невыносимее, но это стало его реальностью, текущей обыденностью. Галахад тоже поступил правильно, как джентльмен: очень постарался на свадьбе выглядеть веселым и радушным, постарался, чтобы его поздравления звучали искренне, и старался не смотреть на Эггси, даже когда чувствовал, что тот смотрит на него. Этот опыт был новым в его жизни. Гарри Харт всегда считал, что стоит бороться за любовь до последнего. Всегда. Не так уж и много было в его жизни таких чувств, за которые стоило бороться, и в этом случае — определенно стоило. Но он сам же изменил своим принципам, отпустив Гэри Анвина. Спроси его кто, он бы с уверенностью ответил, что у мальчишки остались к нему чувства. Тот прожигал его такими же взглядами, как тогда, в крошечных осколках отношений, что им достались — паре поцелуев с привкусом мартини. Тогда они думали, что у них будет еще много времени, но судьба распорядилась иначе, это время у них отняли. А сейчас мальчишка все равно продолжает смотреть на него так, как не смотрел на свою молодую жену во время свадьбы. Гарри первый заявил бы, что женился Анвин, скорее, из чувства долга, но продолжает молчать. Он и так отнял у Эггси слишком много — отца, себя... Нельзя отнимать у него еще и то, что он приобрел сейчас. Этот выбор был и остается правильным с обеих сторон. Только все чаще Гарри задумывается о том, что лучше бы жил с амнезией. Каждый день (проведённый в Стейтсмене, как выяснится позднее) он пытался вспомнить, кем был раньше. Помнил бабочек, колледж, поместье Хартов, маму, помнил, что хотел быть лепидоптерологом и неустанно заполнял стены своего жилища абрисами призрачных крыльев, украшая латынью, но не мог не замечать, что он гораздо старше выпускника колледжа. Да и потеря глаза — не то воспоминание, которое может стереться из памяти, однако его не было, как и многих лет между колледжем и нынешним его возрастом. Он свыкся со своим положением. Тогда он этого не помнил, но сейчас знал точно — выживать у него получалось просто отлично, этим он и занимался, надеясь, что когда-то он сможет вспомнить прошедшие годы. Однако Гарри и предположить не мог, что вернувшиеся воспоминания лишат его всего, даже почвы под ногами. Он еще отмахивался от бабочек, но уже видел наяву того, кого видел во сне все это время, но так и не узнал — Эггси Анвина. Его первое «Эггси» было словами рассеянного и дезориентированного человека, а второе — исполнено нежностью. И когда он обнимал Эггси, когда тот стискивал его шею, встав на цыпочки, чтобы сравняться ростом, Гарри еще не знал, что прошел целый год, изменивший так многое. Он одновременно лишился своего дома и своей любви — целого мира. И с этим приходится жить дальше. Ситуация с Поппи помогла как-то отвлечься, обрести хоть какую-то точку опоры и избавиться от галлюцинаций. Во время задания Гарри немного коробило от того, как орал на него Эггси, но сейчас он прекрасно понимал, почему — тот тоже нервничал. В такой ситуации сложно сделать выбор, поэтому Галахад помог ему — сказал, что никого никогда не любил и некого было вспоминать в последние секунды перед смертью. Он врал. Сейчас ему хотелось бы вернуться в ту самую комнату с бабочками, стены которой были его личной тюрьмой и по совместительству палатой для сумасшедших, но поступать правильно — этот выбор был сделан так давно, что превратился в привычку. Старый дом был уютным, действительно домом, поэтому новую квартиру Гарри выбрал совершенно противоположную — холодную безликую коробку. Максимум, который он себе позволил — немного старомодная мебель, но никаких излишеств, никакого декора, никаких бабочек на стенах. Это отрезвляло. — Может, нальешь мне? — за спиной раздается сухой смешок Эггси. Гарри молча оборачивается и старается не смотреть на него. Его мир последнее время держался только на его же собственном самообладании, он восстанавливал его по кускам, тщательно склеивал осколки и добился в этом некоторых успехов. Для этого потребовалось отстраниться от Эггси, стараться не пересекаться с ним вообще. Сейчас, когда Кингсмен был разрушен, а он сам был женат на действующей принцессе и жил, наверное, где-то во дворце, это не составляло труда, но Гарри здорово его не хватало. Он давно осознал природу своих чувств, но Гэри Анвин был не только любимым человеком для Галахада, он был и хорошим другом. Когда-то. Год назад. Это то, к чему до сих пор приходится привыкать — год из жизни, проведенный в беспамятстве. Пропасть между прошлым и настоящим. Гарри наполняет бокал и ставит его на столик перед Эггси: — Ваше Высочество. — Скотина! — с ненавистью выплевывает парень, однако виски проглатывает одним глотком и наливает себе новую порцию сам, без церемоний. — Ты бываешь таким мудаком, Гарри, тебе говорили? Галахад неопределенно пожимает плечами и снова отходит к окну. Опирается ягодицами на подоконник, покачивает, возможно, только чуть сильнее обычного сжатый стакан с виски и смотрит куда-то перед собой. Пусть ненавидит его, так обоим будет легче. Эггси молчит. Слышно только, как он еще несколько раз наливает себе виски. Остается только надеяться, что стаканы наполнены хотя бы наполовину, а не целиком. Учитывая, что Эггси был пьян уже тогда, когда пришел к нему, ничем хорошим это не закончится. — Как ты назвал его? Гарри провожает взглядом пса и невольно улыбается, глядя, как он устраивается на диване рядом с Эггси. — Хэмиш. — А я своего — ДжейБи Два, — мальчишка пьяно смеется, запуская пальцы в густую шерсть. Хэмиш — доброжелательный щенок, но к Эггси он питает особую слабость, он его просто обожает. — Оригинально, — роняет Галахад. Он ожидает в ответ нового всплеска ненависти, но комнату заполняет только тишина, разбавленная возней Хэмиша. Гарри опять отворачивается, опирается о подоконник и скользит невидящим взглядом по пейзажу за окном. Усталость сковывает плечи. Хочется остаться в одиночестве, так же жадно, как Эггси, опрокинуть стакан виски и откинуться на спинку дивана. Нужно как-то отвлечься от этого безумия, но присутствие Анвина в доме сейчас выкручивает нервы. Зачем это все? Зачем травить друг другу душу, они оба сделали свой выбор. Эггси выбрал уйти, а Гарри — отпустить его. — Ты мне нужен, я не могу больше без тебя. Гарри вздрагивает от тихого голоса. Задумавшись, он пропустил тот момент, когда мальчишка подошел так близко. Приблизился и все же оставил ему как выбор, так и пространство для маневра. Но все это мелочи по сравнению с тем, что именно он говорит. От его слов сдавливает горло, перехватывает дыхание. Раньше Галахад мог только догадываться, утверждать, бесконечно споря с самим собой, со здравым смыслом, а теперь... Только это ничего не меняет. — Ты всегда можешь прийти в гости. — Твою мать, не строй из себя придурка! — Алкоголь окончательно срывает Гэри гайки, Галахад слышит прорывающуюся ярость в скомканных словах. — Ты знаешь, о чем я! — Эггси, ты пьян. — Гарри оборачивается и чуть ли не впервые за вечер смотрит Гэри Анвину прямо в глаза. Похоже, он ошибся, это не ярость, это решительность, твердость. Когда Эггси припирали к стенке, он мог свернуть горы. И вот сейчас твердо был намерен свернуть эту гору, вот только его самого шатало от выпитого. И это дает им обоим шанс не совершить ошибок. Галахад криво улыбается: — Тебе пора домой. Он собирался сказать «к жене», но глядя в эти сумасшедшие глаза, не смог произнести. — Я уже полтора месяца пьян. — Эггси криво улыбается. Его глаза как-то сразу внезапно гаснут, но он только сильнее вздергивает подбородок, показывая, что не собирается сдаваться. — Пью каждый вечер. Здорово, знаете ли, помогает, мистер Харт. Дыхание на секунду перехватывает. Мистером Хартом Эггси не называл его никогда. Начиная с того пренебрежительного «и че» у полицейского участка и заканчивая сегодняшним днем. Даже когда орал на него в хижине и считал психом, злился на него, все равно звал по имени. Сейчас это ответная пощечина, маленькая месть за «ваше высочество» — Гарри понимает это совершенно ясно, но все равно не может не реагировать. Глупо отрицать, что ему больно. Но еще глупее будет — показать это Эггси. — От чего? — равнодушно интересуется Галахад. Единственный способ сдержаться — не давать над собой власти никаким эмоциям, хотя присутствие Эггси становится все невыносимее. И нет ни одного повода более настойчиво указать ему на дверь… Гарри досадливо морщится — кого он обманывает?! Пьяный Анвин порой раздражал его до безобразия, но это совсем не тот случай. Сейчас тот выглядел побитым щенком, которого хочется взять на руки и обогреть. И этот побитый щенок сейчас просто вскрывает ему грудную клетку рычажным консервным ножом. — От жизни без тебя. Такой наркоз. Анестезия. Пластиковая ухмылка прилипла к его лицу, словно присобаченная суперклеем, но настолько отчаянных глаз Гарри давно уже не видел. Это уже не консервный нож — этот взгляд заживо сдирает кожу. Хочется сбежать, спрятаться от этих пронизывающих глаз или хотя бы перевести взгляд, отвлечься на что-то другое, хоть бы Хэмиш дал ему повод… В квартире царит гробовая тишина, и Гарри не шевелится. — Так и будешь молчать? Всё? — Эггси смеется. — А где же выволочка, где твои нотации, а, Гарри? Какого хуя ты молчишь? — Эггси, тебе пора домой, — Гарри огибает мальчишку и наливает себе ещё виски. Хочется опрокинуть стакан так же, как он, залпом, но он делает два глотка и медленно поворачивается. Единственный выход для обоих — сыграть в открытую. — Этот разговор ни к чему не приведет, — спокойно добавляет он. — Хотя бы раз, — голос Эггси звучит хрипло, как будто он простужен, — один блядский раз в жизни ты можешь поступить не как тебе велит ваш ебаный джентльменский кодекс, а твое чертово сердце?! У тебя же есть сердце, Гарри? Всего один раз. Его голос ломается на последних словах, и Гарри ломается вместе с ним. В легкие насыпали битого стекла, каждый вдох причиняет невыносимую боль, а сердце набатом колотится в барабанные перепонки. Галахад пытается сглотнуть, но во рту пустыня Сахара, и собственные руки весят десятки стоунов — нет никакой возможности донести бокал до губ. Сердце сдавливает болью, и кажется, что от этого напряжения сейчас раскрошатся, рассыплются в пыль собственные кости. Сползти по стене, закрыть лицо руками, выключить зрение, слух, обоняние и осязание — чтобы не было просто ничего. И тут же, как пощечина, воспоминание — «пусть скажут об этом сейчас или молчат вечно». Вечно. Он промолчал. — Я не знаю, что пережил ты, как приходил в себя, как учился обходиться без глаза, — скрипучий голос царапает слух, — но я учился обходится без половины себя. Больше, чем без половины себя. Привык настолько, что почти перестал замечать эту боль. Мир стал серым? Но ведь он таким и был всегда, правда? Я не помнил, как было иначе. И ты, ты жив, но... Я подыхаю без тебя, Гарри. Мальчишка судорожно сглатывает. Боже. Гарри смотрит на стиснутые кулаки, напряженные руки и думает, что сейчас его хватит инфаркт, и это будет особенно смешно. Такая блядская ирония. — Ты сказал, что никогда никого не любил, но знаешь... Я не верю тебе. Тебе, наверное, совсем плевать, что я здесь несу. Ты же — железобетонный, непробиваемый Галахад. Гарри, мать твою, Харт, да? И даже ответа, я, на твой взгляд, недостоин. Поднапрягись, Гарри, снизойди со своего пьедестала, скажи уже, что не любишь меня! — Эггси срывается на крик. — Говори! И я уйду, — неожиданно севшим голосом заканчивает он. — Уйду и больше никогда тебя не побеспокою. Время застывает в тягучую смолу, густеет так, что невозможно пошевелиться. Перед глазами мельтешит броуновское движение светящихся точек, которые складываются в образ Эггси. Это чем-то похоже на то самое порхание бабочек, которое преследовало его первые месяцы, только сейчас их скорость увеличилась в сотни раз, почти неразличимы глазу. Но он чувствует их всей кожей, каждой клеткой своего тела, стеклянными осколками в груди, иглами в окружающем воздухе — всем собой. И Гарри понимает, что не может. Не может сказать этого, каким бы правильным он ни старался быть, вся жизнь, вся многолетняя муштра, выдержка — все летит к черту. Один раз. Позволить себе один раз. Один. Раз. — Заткнись. Гарри продирается сквозь вязкую муть собственных мыслей, острия запретов, бритвенную остроту рамок — этот шаг самый тяжелый в его жизни, но он его делает и сдавливает Эггси в объятиях. — Я больше не позволю тебе отпустить меня, — жарко шепчет в ухо Эггси и прикусывает мочку. От горячего дыхания по венам словно пропускают легкий заряд тока — еще не боль, но весь организм дрожит мелкой дрожью. Такие формулировки вполне в духе Эггси, но Гарри улыбается. Он любит Гэри Анвина целиком со всеми его достоинствами и недостатками, и уж тем более — с такими формулировками. Тот был прав — Галахад действительно отпустил его. Возможно, стоило бы поступить иначе, но история не терпит сослагательного наклонения. Сожаления о неправильно принятых решениях никогда не входили в его планы, а тем более — сейчас. Эггси стоит, уткнувшись носом ему в шею, но, даже опираясь на него всем телом, шатается от конских доз алкоголя в крови, и Гарри отстраняется. Увлекает его на диван и садится рядом. — Выпьем еще? Эггси тянется к стакану, но Гарри мягко перехватывает его руку. — Думаю, хватит на сегодня. Мальчишка вцепляется в его пальцы, тихо вздыхает и прижимается к плечу. — Я подал документы на развод. Гарри охватывает смешанное чувство. С одной стороны, он чувствует колоссальное облегчение. Его разумная часть все это время пыталась напомнить, что Эггси женат, и эту проблему придется решать каким-то образом. Он пытался игнорировать голос разума, потому что сам знал, что в таком виде их отношения не смогут продолжаться, как бы там ни было, он бы так не смог. С другой — Эггси об этом промолчал. Не стал использовать это как аргумент, чтобы уговорить его. И почему — это интересный вопрос. Гарри прикрывает глаза и откидывается на спинку дивана. Он не станет задавать вопросы. Сейчас вообще ни о чем не хочется думать. Они оба получили гораздо больше, чем могли надеяться еще день назад; выяснять сейчас отношения? Глупость. — Я хотел, чтобы ты выбрал меня так… — Голос Эггси звучит уже не столь пьяно, сколько нервозно. Не услышал ответа и начинает психовать. Наверное, ему было бы даже проще, если бы на него наорали, а сейчас он просто не знает, что подумать. — Ты хотел, чтобы я выбрал тебя, а не себя, — бесстрастно замечает Гарри. Эмоции раздирают все нутро, но он чувствует себя чертовски усталым. Возможно, когда-нибудь они это обсудят, но не сегодня. — Наверное, — Гэри тяжело вздыхает, — честно говоря, я ни хуя сейчас не соображаю. Я и напился-то для храбрости, потому что, когда ты начинаешь меня отчитывать, то словно гвозди в черепушку вбиваешь, одновременно мои нервы на кулак наматывая. И не надеялся уговорить, ты слишком правильный. Злишься на меня? — Не сегодня, — Галахад улыбается уголками губ, заставляет себя повернуться к Эггси и смотрит прямо в глаза. — Но в будущем будь со мной откровенен. Я доверяю тебе. Всегда доверял. Только от этого сейчас не легче. Внутри — мешанина мыслей, чувств, эмоций и боли. Может, для Эггси все просто, но для самого Гарри это не так. Перешагивать через себя сложно, даже ради самого себя. Нельзя безболезненно сровнять свои бастионы с землей. — Несколькими словами ты заставляешь меня чувствовать виноватым идиотом, — бурчит парень, а потом одним движением перекидывает ногу через него и оказывается на его коленях. У Гарри перехватывает дыхание от этого порыва, от близости разгоряченного алкоголем тела, от обжигающих пальцев, ложащихся ему на щеки. Расширенные зрачки напоминают дуло пистолета, смотрящего в лицо. Гарри не единожды видел эту картину, и ему удавалось ускользнуть всегда, за исключением одного раза, который перевернул его жизнь. И теперь она перевернулась снова. Галахад подается навстречу первым. Эггси сделал свой шаг, теперь его очередь. Сминает губы жадным поцелуем и притягивает к себе, ближе, еще ближе. Когда-нибудь они привыкнут друг к другу, но пока их поцелуи напоминают ему искусственное дыхание и первые глотки воздуха после него. Эггси терзает его губы с таким же оголодавшим остервенением, и Гарри кажется, что сердце сейчас пробьёт не только его грудную клетку — обе. Язык скользит по без того влажным губам, от призывного взгляда тянет поежиться, а пальцы так ловко орудуют в районе пуговиц, что кажется, будто мальчишка вскрывает грудную клетку, а не просто расстегивает рубашку. Но есть то, что не даёт покоя — взгляд. У Анвина безумные глаза пьяного в дым человека. И с каждой секундой уверенность, что тот отдаёт отчёт в своих действиях, прорастает сомнениями, растущими, как молодой бамбук. — Эггси, — Гарри выдыхает, смотрит ещё раз в эти сумасшедшие глаза, и понимает, что прав. Он ловит его пальцы и стискивает своими, — ты пьян, тебе нужно отдохнуть. Мы все успеем, у нас много времени, — добавляет он, пытаясь смягчить удар. Радужка перестает подергиваться болотной дымкой вожделения в момент — она расцвечивается яркими вспышками молний и оглушительным грохотом грома. Иллюзия настолько осязаема, что Галахад с трудом удерживает порыв отшатнуться. Не хватало ещё, чтобы мальчишка что-нибудь себе надумал на нервах. Им хватает реальных проблем. — Именно это ты сказал в прошлый раз, — яд сочится из каждого слова, — а потом умер. Ты был, блядь, мертв целый год, Гарри! Пьяный, колючий, ядовитый Эггси выворачивает его наизнанку. Гарри молчит в ответ. Он молчит о том, что если был бы мертв, то это продлилось бы гораздо дольше года. Он молчит о том, как очнулся в Стейтсмене, а затем долгие дни по крупицам восстанавливал свою память. Мучительные бессонные ночи, головная боль, калейдоскоп образов... Он очень старался вспомнить. А самое главное так и не вспомнил. Гарри молчит о том, как больно ему было в той самой гребаной церкви, в которой Эггси венчался со своей принцессой. Тогда было гораздо больнее, чем после миссии Саус Глэйд. Он молчит о том, как жил эти полгода после этого. Всего полгода, а иногда казалось — всю жизнь. Молчит, потому что Эггси было гораздо больнее — этот год Анвин не знал, что Гарри жив. Впрочем, сам Гарри тоже не знал, что жив. — Каждый Божий день, — горло сводит судорогой, и Галахад делает паузу: проводит большим пальцем по скуле, соскальзывает вниз к челюсти, а потом запускает пальцы в волосы на затылке, с силой сжимает их, притягивает Эггси к себе и сдавленно шепчет: — Каждый день, с тех самых пор, как впервые увидел тебя у полицейского участка... Услышав мое имя, ты скривился, как будто я заставил тебя есть лимон целиком, но с того самого момента я хотел... — Чего? — Эггси с силой упирается лбом в его лоб, с такой силой, что начинает ныть черепная коробка. Его голос дерёт кожу, как наждачная бумага открытую рану. — Чего ты хотел, Гарри? — Всего. — Одно слово — один удар сердца. В животе лопается тугая спираль, и дальше будет только больнее, острые кольца разорвут внутренности в клочья, но иначе было нельзя — этот шаг они должны сделать вместе. — Я хотел целовать тебя так, чтобы у тебя подгибались колени, завалить на ближайший стол и оттрахать до потери пульса. Я наблюдал за твоими тренировками при любой возможности. Это все только слова, сухие факты, которые никак не отражают действительность. «Хотел целовать» — это полная фигня. Гарри чувствовал необходимость целовать этого задиристого парня, об одной мысли о нем сводило челюсти, сжималось горло. Но Эггси сейчас — комок истерики и нервов, натянутых до предела. Это состояние стократ усилено алкоголем, тронь его — может взорваться. А сам Гарри ощущает себя одной открытой раной, оголенным нервом. Внешнее спокойствие удаётся сохранять с переменным успехом, но на большие откровения он сейчас не способен — это как пилить сухожилия ржавой пилой. Они нужны друг другу, но шаги навстречу — это обоюдоострый меч. — Целый год я приходил в твой дом, а тебя там не было. Ты мерещился мне за каждым углом, в каждом скрипе половицы, и каждый раз это был не ты. Знаешь, я снял твои передовицы со стен... Все. — Эггси делает паузу, разгибается и с вызовом смотрит в глаза. Словно ждёт упреков, ждёт, что Гарри будет его ругать. — Смотреть на них было слишком больно. Твоя идея была шикарной, и я всегда любил их, Гарри, но я не мог, правда, не мог. Я решил продолжить, поддержать традицию и стал развешивать свои вырезки. Это выглядело ещё более душераздирающе, — парень пьяно смеется, — несколько листов на пустых стенах ещё больше напоминали о тебе. И все равно я просиживал в твоём кабинете часы. Все, что Галахад сейчас может сделать — с силой стиснуть его в объятиях. Каждое признание, каждое слово било током. Даже если бы Гэри не вдавался в подробности, если бы не выплескивал все, что накопилось за год, вывод можно сделать по нескольким словам. Он сказал «в твоём кабинете». Спустя год он все ещё продолжал считать хозяином этого дома Гарри, а не себя. И эту боль причинил ему он. Можно сколько угодно ссылаться на амнезию, на собственную боль, но осознание того, насколько больно было все это время любимому человеку, добавляет ещё один нож в мясорубку. Гарри ведёт руками по спине, с силой, чтобы тот чувствовал прикосновения через все слои одежды. В другое время, возможно, такое нажатие могло бы даже причинить боль, но не сегодня. Сегодня нельзя сделать больнее им обоим. Неожиданно Эггси упирается руками в его плечи и отстраняется. Брови изломаны под неестественным углом, а в глазах столько боли, словно, он пришёл сообщить ему о конце света, поджидающем через полчаса. Галахад пытается притянуть его обратно, потому что такой Гэри Анвин не только вызывает боль, но и заставляет зарождаться где-то глубоко внутри жгучий страх. Эту исповедь нельзя прерывать, нужно, чтобы это бредовое чувство вины покинуло его, и все, что можно — только обнимать, обнимать как можно сильнее, но Эггси упирается. Гарри замирает и вопросительно смотрит ему в глаза. Что ещё он считает своим грехом, кроме снятия вырезок? — Мы жили там с Тильдой, Гарри. Жили в твоём доме. Она садилась на твоё место за обеденным столом, а я ненавидел весь мир в этот момент и продолжал улыбаться. Мы спали в твоей кровати, Гарри, — голос парня звучит глухо, но твёрдо. — Мы спали и трахались в твоей кровати. Мы вообще везде трахались: на обеденном столе, в кухне, на лестнице. Внутри меня была чёрная дыра, которая всасывала в себя все вокруг. Я пытался заткнуть ее работой, друзьями, алкоголем, сексом, Тильдой — чем угодно, лишь бы все это прекратилось. Я старался не думать о тебе, старался жить дальше. Я не понимал, что она — всего лишь замещение. Я не понял это, даже когда ты оказался жив, когда вспомнил меня. Я пришёл к тебе, и ты отстранился, отправил меня к «моей девушке». Это казалось естественным и правильным даже мне; тогда я не хотел осознавать, что не смогу врать себе бесконечно. Сейчас Гарри самому хочется отстраниться и сбежать. От этого лихорадочного, но на удивление трезвого потока сознания, потому что это чертовски больно слышать. Он все знал и до этой исповеди, но долбаное сознание визуала мгновенно начинает рисовать картинки, и этот гребаный гиперреализм, как серия точных ударов, выбивает воздух из лёгких. — Ты так был нужен мне все это время, — яростно говорит Эггси, отстраняется, но с коленей не слезает, тянется к бутылке, делает несколько больших глотков. — Я так тебя любил, что ненавидел временами. Ненавидеть тебя было легче... Эггси так мечтательно улыбается, что у Гарри перехватывает дыхание — как будто ножом полоснули. Он забирает бутылку у парня и делает большой глоток. Качественный односолодовый виски горчит на языке, как паленый алкоголь, — ничего другого Гарри не ощущает. Впрочем, ему не нужен вкус и даже опьянение, ему нужна пауза: сделать глубокий вдох, чтобы не дрожала гортань, отвести взгляд, потому что совершенно непонятно, что ему на это отвечать. Что ответить на то, что Эггси его ненавидел? Что ответить, когда недавнее «люблю» трансформируется в «любил» и отдаёт могильным холодом? Что ответить на его постельные приключения с Тильдой? Что он, Дьявол его раздери, тогда вообще здесь делает?! Галахад словно видит их со стороны: растрёпанный, помятый, но все равно красивый Эггси — никакой прически, чуть подрагивающая от напряжения спина вытянутой струной, наполовину расстегнутая рубашка. И он — поседевший старик без глаза и с безобразным шрамом на лице. А на другой чаше весов Тильда... Харт покривил бы душой, назвав ее красивой, эта шведская принцесса была совсем не в его вкусе, но она нравилась Эггси, и это сейчас главное. Он говорит, что не любил ее, пытался заполнить пустоту, но он все ещё чертовски пьян. Протрезвел немного или набрался ещё больше, не понять, не хватает статистических данных, чтобы обработать визуальную информацию. Гарри переводит взгляд на бутылку — янтарной жидкости там осталось на пару-тройку глотков, и он их делает, после чего прикрывает глаза рукой. Пауза. Им нужна пауза, чтобы... Просто пауза. Не делать шагов навстречу — вот что надо было сделать, точнее не сделать, но жалеть уже поздно. Однако же у Эггси должна быть возможность передумать, осознать свои поступки, нельзя идти по узкой горной тропе в проливной дождь. Гарри наклеивает дежурную улыбку, все ещё не отнимая руки от глаз — ещё немного, ещё секунда. Отправиться спать, постелить Эггси свежее белье и уложить в своей постели, а самому остаться на диване. Здесь ближе кухня, где есть ещё виски, можно уткнуться в спасительную темноту спинки дивана, а с утра обнаружить, что остался один... — Гарри... — Этим шёпотом обдаёт шею, а от прикосновения горячих губ по загривку не бегут предательские мурашки, а сердце сжимает в тиски. — Прости меня. Только не уходи, не закрывайся от меня. Пожалуйста. — Эггси отнимает его руку от глаз, кладёт себе на затылок и вгрызается в шею нервным поцелуем. Гарри сжимает пальцы, сгребает в охапку короткие пряди; от поцелуев сердце колотится где-то в районе горла, но слова... Кажется, что его душат, сковывают цепями. Тело и рефлексы готовы поддаться удушливой панике, сжаться в комок, отключить восприятие внешних раздражителей, сгруппироваться для удара, а все его существо тянется к Анвину, готовое в любой момент ухнуть в любой омут. За ним. — Только не отталкивай меня, не отталкивай меня снова, Гарри... Я столько времени подыхал без тебя, так долго, целую вечность! Потом ты оказался жив, я нашёл тебя, а ты снова оттолкнул меня. — Гарри ожидает ярости, всплеска эмоций, но Эггси шепчет это куда-то в яремную впадину, и от этого ещё больнее. Хотя, казалось бы: куда больше, но боли каждый раз удаётся свиться ещё одним витком внутри. — Причём в прямом и переносном смысле. — Ухмылка — очередной нож под кожу. — Мне пришлось украсть щенка! — Ты угрожал ему! Гарри мог бы сдержать этот возглас, после того, о чем ему пришлось молчать сегодня, не составило бы труда промолчать ещё и об этом, но нужно как-то встряхнуть Эггси, иначе они оба утонут в омуте боли. Он готов был схватиться за любой призрачный шанс, но Анвин подкинул благодатную тему: Гарри уже давно хотелось высказаться о его методах! — У меня не было выбора! — В глазах мальчишки плещется осязаемое возмущение. — Это был единственный шанс реанимировать твою память! — Нет, это было совершенно нео... Эггси перебивает с ещё большим возмущением: — У тебя опять амнезия? Ты уже не помнишь, как твердил: кто вы, я вас не знаю, подите вон, я поеду в семейное поместье, буду бегать в белом халате по кустам и ловить бабочек! Полночи думал, что делать с твоими бабочками, хоть самому белый халат покупай! — Не было никакого белого халата, хватит врать. — Гарри улыбается и впервые за вечер делает это искренне. В голове проскальзывает мысль, что, уехав, он бы обрёл спокойную и счастливую жизнь вместо полугода ада и этого хаоса у себя на коленях, но было бы это настоящим счастьем или его иллюзией? — Не пёс был триггером, а ты. — Гарри, я столько раз приходил к тебе, пытался напомнить о себе, рассказывал о нас — бесполезно. Эггси уже не злится и не возмущается, он сейчас выглядит так же устало, как, наверное, выглядит сам Галахад. — Да, ты приходил, говорил... Мы ссорились в последнюю встречу. Ты был зол, орал на меня. Да, я сорвал твои разборки с Дином, я помню, не надо на меня так смотреть. — И? — Ты ещё не понял? Ссора с тобой стала триггером и запустила память. И не нужно было мучить пса. — То есть нужно было просто наорать на тебя? — Анвин недоверчиво усмехается и становится похож на себя прежнего, дерзкого и легкого. — Думаю, да. Я же тоже любил тебя, хоть и не помнил об этом. Только давай не будем апробировать это в ближайшее время, — Гарри снова улыбается. Стальные тиски, сжимающие его сердце и заставляющие задыхаться от боли, ослабляют свою хватку. Необходимая передышка, короткая пауза даёт возможность держать себя в руках, связно думать и выражать свои мысли. Это возвращает частичку равновесия и уверенности в себе. После недавнего предательства организма, который заявил, что ему похуй на все вокруг, в том числе на клятвы, данные перед Богом, для Гарри Харта это особенно важно — не терять веру в себя. — Ты совсем не хочешь меня, да? Я пристаю к тебе с тех пор, как ты перестал мне выкручивать суставы своими «ваше высочество», а ты не реагируешь. Я настолько противен тебе пьяный? Или ты просто меня не хочешь? Гарри изумленно смотрит на Эггси. Он успел не то чтобы забыть, скорее, отвыкнуть от общения с ним. Давление на собеседника, хаос в мыслях, переход на другую тему за секунду — и какую тему! Долгожданная передышка закончилась, Эггси опять балансирует на острие ножа, и Галахад пытается понять, именно на это похожи его слова и действия? На полное отсутствие желания? Когда целовал его, будучи готовым сожрать? Когда плавился от поцелуев не в силах пошевелиться? Гарри скользит кончиками пальцев по щеке, ощущая жесткость пробивающейся щетины. Для него ответ на этот вопрос очевиден, но Анвин напряжен, как взведённый курок. — Конечно, хочу. — Ещё как хочу, думает он. Так, что иногда становится невыносимо. Ты правда этого не видишь, или я просто слишком хорошо это скрываю? Гарри криво усмехается: — Просто хочу, чтобы ты был... в здравом уме и твёрдой памяти. Эггси не осознаёт, сколько его стен он сломал за этот вечер, сколько нарывов вскрыл, сколько раз вывернул его наизнанку. Галахад был уверен, что не поддастся на провокации — казалось, его сердце давно привыкло подчиняться разуму, и все так и оставалось, пока Эггси не прижал его к стенке. Все его джентльменские принципы, воспитание, обещания самому себе — все полетело к чертям собачьим! И ничего из этого не имеет значения, если Эггси пожалеет о сегодняшнем вечере. Сам Харт ещё как-то это переживет (хотя об одной мысли об этом челюсти сжимаются до темноты в глазах), но мальчишке не должно быть больно. Хватит. Настрадался. — Нереально. — Эггси расправляет плечи и расслабленно тянется всем телом. Алкоголь ещё циркулирует в его крови, его движения немного заторможены, расслаблены, тягучи, но глаза уже не выглядят такими безумными. — Я рядом с тобой всегда как бухой. Иногда крышу сносило словно от наркоты. А это ты ко мне ещё не прикасался тогда. Мальчишка наклоняется, невесомо касается бугристых шрамов на виске и одним плавным движением сдергивает повязку. Гарри не вздрагивает, но ему сложно игнорировать желание прикрыть искалеченную глазницу. Повязку он носит все время, даже дома, даже наедине с собой и считает это совершенно правильным. Конечно, он давно привык к виду своих шрамов, но кокетничать с самим собой он не собирается — без повязки это выглядит некрасиво. Кусок чёрной ткани с завязками уже давно ощущается частью самого себя, поэтому Галахад не всегда снимает его ночью: не потому что забывает — он просто давно привык к ней. Желание Эггси посмотреть было вполне естественным — последствия раны он мог видеть всего пару раз, поэтому Галахад даёт ему время рассмотреть, присмотреться, запомнить. Странно, что тот продолжает молчать (при болтливости Анвина это всегда странно), но по большому счету он прав, говорить тут не о чем. Необходимая пауза выдержана; Эггси не отводит взгляд от его повреждённой кожи, однако времени на разглядывание было предостаточно, поэтому Гарри забирает повязку из расслабленных пальцев и одним столько же плавным движением водружает ее обратно. У него было достаточно времени научиться делать это быстро. — Как дверь перед носом захлопнул. Анвин спокоен, злости в его голосе не слышно ни на йоту, но хмурый, как небо перед штормом. Кажется, в комнате ощутимо потемнело от его насупленных бровей и пахнуло озоном. — Зачем? — коротко уточняет он. Гарри чуть пожимает плечами — это же очевидно: — Это некрасиво. Эггси отстраняется, бросает короткий взгляд на собственную рубашку и тянется к пуговицам. Галахад не помнит, как их расстегивал, возможно, они расстегнулись сами в процессе поцелуев, в любом случае и говорить особо не о чем — всего три пуговицы. Однако есть один важный нюанс: в данный момент Эггси их застегивает. Даже ту самую ненавистную верхнюю пуговицу, которую не застегивал даже в тех случаях, когда это уже было необходимо. Это как-то не вяжется с происходящим, и Гарри бросает на него выразительный взгляд. — У меня тоже шрамы, это некрасиво. В этом весь Анвин: невозможно представить, какой вывод он сделает и как среагирует в следующую секунду. Шрамы у него! Он действительно не понимает, что это совсем другое?! — У меня не шрамы, Эггси. Увечье. — Увечье... Ущерб внешнему виду? Ладно хоть уродством не назвал! — мальчишка язвительно фыркает, но Гарри понимает, что его действительно задело. Колючий и острый, как ёж, выпустивший иголки — такой Эггси выглядит так трогательно, что хочется немедленно его обнять, но и неправым Гарри себя не считает, поэтому предпочитает сохранять нейтралитет. — Ты красивый и без повязки, Гарри. Шрамы тебя не портят. — О да. Ещё скажи, что стало лучше, чем было, — сухо роняет Галахад. — Ты бываешь таким невероятным мудаком, Харт, — Эггси кривится. — Всегда бьешь по болевым. — А ты не пытайся убедить себя, что тебе нравится эта часть моего лица. Я вижу, как ты на меня смотришь, — выплевывает Гарри. Из покоя и равновесия в пучину эмоций за три секунды — вот что его ждёт с Эггси. Он знал, всегда это знал, был готов и согласен принимать последствия, но сегодняшний вечер измотал окончательно, слишком много диаметрально противоположных эмоций, слишком много сомнений в принятых решениях, слишком много внутренних стен пришлось сломать и вывернуться наизнанку. Анвин трезвеет, и если раньше Гарри это бы обрадовало, но сейчас он думает, что это случилось слишком рано: если пьяный Эггси — это агония, то трезвеющий Эггси тянет из него жилы с садизмом опытного палача. — Мне больно видеть твои шрамы, ты прав, — мальчишка неожиданно спокойно кивает. — Но это не вопрос красоты, Гарри, это вопрос твоего здоровья. Я не могу не жалеть, что меня не было с тобой, пусть бы меня убили, но, может, это что-то изменило бы для тебя. Все бы отдал за ничтожный шанс помочь. Чтобы быть рядом, когда ты восстанавливался. Я помню, как ты выглядел раньше, помню лучше, чем ты думаешь, помню каждую морщинку. Но я помню, как было, когда ты был мёртв. Глаз и шрамы — не такая большая цена за твою жизнь. Мне не противно смотреть на тебя без повязки, Гарри. А когда ты надеваешь ее...так, то я для тебя будто чужой человек. Словно сосед за солью зашёл. К тебе заходит сосед за солью? — Соседка, — машинально отвечает Галахад. Молниеносное некогда сознание обрабатывает информацию крайне медленно. Эггси все ещё боится, что его оттолкнут, что не воспринимают всерьёз, что Гарри только увеличивает дистанцию. Повязка — это вопрос эстетики для него самого и вопрос дистанции для Эггси. — Баба? — ревниво уточняет мальчишка. — Мужик. Галахад понимает на него прозрачный взгляд и с удовольствием наблюдает, как вытягивается лицо Анвина. — Как это соседка — мужик? — Глупости не нужно спрашивать. Разумеется, соседка — женщина. Если кому и закатывать тут сцены ревности, то Галахаду. Тильда. Привкус ее имени все ещё остаётся на языке, противно скрипит на зубах, а лихорадочную исповедь Эггси очень сложно не визуализировать. Приходится прикладывать усилия, чтобы сдерживать порывы фантазии, чтобы сдерживать неуместную ревность. У него нет никакого права на нее — сознанием он прекрасно это понимает, но сердце — неподвластный разуму орган. Особенно, когда устраивает забастовку. — Вставай, — коротко командует он. Пока Эггси не успел опомниться и начать нести чушь, выясняя подробности о соседке (соседка, к слову, и правда была. И даже заходила раз или два. Не за солью, конечно, но по бытовым вопросам. И Гарри совсем смутно припоминал ее лицо, потому что это было в первые дни после переезда, когда по квартире постоянно летали стайки бабочек, а головные боли больше напоминали мигрень), он спихивает его с колен и встаёт. Оказывается, ноги давно затекли и немного онемели от веса Эггси, а он ничего не заметил. Интересно, сколько они разговаривали? Несколько часов? Галахад распахивает дверь в спальню и включает лампу на прикроватной тумбе. Совершенно не хочется сейчас освещать все безжалостным верхним светом. То, что Анвин следовал за ним, Гарри не слышал, а, скорее, ощущал каким-то шестым чувством — обучение в Кингсмен не прошло впустую, даже без регулярных тренировок Эггси все ещё двигается бесшумно. То же самое чувство подсказывало, что мальчишка напряжённо застыл в районе двери, но Гарри к нему не оборачивается. Снимает пиджак и сорочку, аккуратно убирает их в шкаф, после чего снимает повязку и оставляет ее на тумбочке. Капитуляция, на которую он сам согласился несколько часов назад. Эггси прав, он имеет право быть рядом, ближе всех. Потому что он и есть ближе всех, всегда был ближе всех. Когда он оборачивается, Анвин уже заканчивает расстегивать свою рубашку. Легким движением руки она отправляется в ближайший угол, и Гарри удивился бы, если бы было иначе. Эггси, и правда, движется бесшумно, сейчас он может воочию в этом убедиться. И, пожалуй, год работы агентом Кингсмен только усилил его навыки. Бесшумно при необходимости умели ходить все. Но мальчишку неплохо штормит после алкоголя — всего на пару баллов, ничего серьезного. И использовать при этом навык бесшумной ходьбы... Это уже тянет на определение «круто». Тонкие щупальца неестественно гладкой кожи струятся по рёбрам. Гарри невесомо касается их подушечками пальцев. — Ты прав. Шрамы — это больно. Эггси выглядит расслабленно-нетрезвым, но нервы его так натянуты, что явственно слышен тихий звон. — Это уже без тебя... Я знаю, — думает Гарри. Очень много случилось без него, но это нужно оставить в прошлом хотя бы на сегодня. Слишком много было откровений, слишком много слов, слишком много нервов. Эмоции хлещут из них обоих, как кровь из разорванных ран, и если что-то с этим не сделать, один из них сорвётся. Гарри делает полшага вперёд, чтобы оказаться вплотную друг к другу, толкает парня на кровать и вытягивается рядом. Эггси открывает рот, собираясь что-то сказать (пошутить? съязвить?), но Галахад просто впивается в его губы. Горячие, напряженные, нервные, жадные и при этом осторожные. Хочется сорвать этот тормоз, пусть просто будет самим собой. Каким угодно, просто собой. — Гарри... Эггси отрывается от него только на несколько секунд, словно для того, чтобы Гарри глянул в эти безумные глаза с бездонными колодцами зрачков, а потом вцепляется стальными пальцами в плечи и тянет к себе. Похоже, он не врал, когда говорил, что чувствует себя пьяным рядом с ним — сейчас Гарри всем телом ощущает дрожание мышц под шелковистой кожей. — Сделай со мной что-нибудь... Что угодно, — нервно шепчет он, до боли сгребая волосы на затылке. С такими запросами единственное, что хочется сделать — напоить его тёплым молоком, укутать одеялом и уложить в постель. А потом читать сказки, пока не уснёт. Это было бы хорошо для пятилетнего Эггси, но Гарри знал, чего добивается взрослый. И чего боится. Они полвечера говорили о том, как Эггси боится его снова потерять. Он настолько полон этого страха и боли, что они то и дело хлещут через край. И как он при этом умудряется быть нервным, мудрым, пьяным, внимательным и сгорающим от желания? Эту загадку Гарри ещё предстоит разгадать, а сейчас им обоим нужно просто отключить мозг. Галахад проводит языком по шраму. Черт, и как он умудрился так вляпаться?! И ему самому было непонятно, он сейчас об Эггси и этом ранении или об их отношениях... Потом, одергивает он себя. Все потом. Он садится так резко, что Эггси, не успев вовремя разжать пальцы, выдирает несколько волосков. Гарри, не отрывая взгляда от нервных глаз, подцепляет носок и медленно стягивает его, царапая ногтями кожу. Эггси сглатывает и замирает, со свистом втягивает воздух сквозь сжатые зубы, когда Гарри берётся за второй носок. Мужчина еле заметно улыбается. Теперь все правильно, думает он, рывками срывая с парня брюки с бельём, теперь возбуждение — это не только физиология. Эмоции. Чувства. — Мне столько раз это снилось, — Анвин облизывает губы, пытаясь незаметно перевести дыхание. — Ущипнуть? — Гарри хочет ухмыльнуться, выводя шутку на первый план, но лицо словно отказывается ему повиноваться. Он медленно касается пальцами груди и скользит вверх, еле касаясь подушечками поверхности кожи. Это все похоже на сон, так толком ни разу и не приснившийся ему — одни смутные образы и щемящее чувство утраты по утрам. За сегодняшний вечер его сердце уже устало постоянно сжиматься от стресса, напряжения, неожиданности и только чуть ощутимо саднит, добавляя пикантную ноту в тот жаркий сироп, в котором Гарри готов был бы утонуть с полувздоха. Он столь же невесомо касается напряженного соска кончиками пальцев, а потом накрывает его губами, сдавливает, чуть оттягивая, и отпускает. Полувздох-полувсхлип Эггси разрывает тишину, как раскат грома. Пока Галахад ещё только собирается подумать о том, чтобы окончательно отстраниться и поднять глаза на парня, как тот запускает пальцы в его волосы, и двумя руками притягивает к себе, выгибаясь навстречу. Гарри не нужно намекать по два раза. Он просовывает руки под лопатки, прогибая парня ещё больше и начинает медленно ласкать сосок языком. Сердце проваливается куда-то в желудок, в низ живота и стучит с бешеной скоростью. Каждый еле слышный вдох, каждый полустон — и внутренности скручивает настолько, что это граничит с болью. Гарри очерчивает пальцами рельефные мышцы спины, сжимает поясницу и стонет неожиданно для себя — коротко, яростно, сквозь зубы. Хотя алкогольное опьянение давно уже должно было закончиться — да и сколько там было того опьянения! — в глазах плещет зыбкий туман, а головокружение подкатывает к самому горлу. Сознание не хочет торопиться, хочет запомнить каждый кусочек кожи, каждый изгиб напряженного тела, но своё собственное тело при этом рвётся с цепи, захлебывается страстью и желанием обладать. Галахад вскидывает голову и смотрит в глаза Эггси. Испарина на лбу, хищно расширившиеся зрачки и совершенно безумный взгляд ничего не соображающего человека. — Я знаю, что ты можешь доводить меня бесконечно, — Эггси с трудом переводит сбившееся дыхание и облизывает высохшие губы, — но я не могу так долго. Хочу тебя невыносимо, — выдыхает он, соскальзывая по простыням ниже. Какая-то запретная магия высоких ступеней позволяет Анвину в кратчайшие сроки освободить его от оставшейся одежды. Проходит не больше доли секунды между взглядом и прижавшимся к его паху каменным членом. Гарри судорожно глотает воздух, сходя с ума от возбуждения, когда Эггси прижимается к нему всем телом, трется, толкается, с силой стискивая его ягодицы и прижимая к себе. Гортанные стоны, прорывающиеся сквозь переплетенные языки, лишают остатков разума. Галахад не смог бы сказать, откуда взялся любрикант, щедро размазанный по их телам, что рвано шептал Эггси, как все было — сознание включилось, когда он уже вколачивался в парня широкими толчками, до онемения пальцев сдавливая его бёдра. Гарри чувствует впившиеся в его запястья пальцы и застывает. — Эггси, это слишком... Для первого раза, для пьяного Анвина — это точно слишком. — Мало! — Эггси со стоном приподнимается, распахивает глаза, смотрит на него пьяным расфокусированным взглядом и откидывается обратно. — Остановишься — придушу. Гарри склоняется, просовывает ладони под лопатки и прижимает парня к себе. Какого черта, думает он, ощущая руки, стискивающие его шею. Какого черта он ещё в чем-то сомневается, когда парень сам выгибается навстречу и начинает рвано двигаться. Он делает резкий толчок и растворяется в стоне, выбитом из груди. Какого черта. Анвин соврал, когда сказал, что не может так долго. Он может долго, ещё дольше, невообразимо долго. У Гарри, пытающегося удержаться на грани оргазма, все плывет перед глазами. Четким остаётся только лицо Эггси, хотя и его контуры подрагивают и размазываются. Оргазм накрывает, как удар по затылку: всплеск удовольствия пронзает все тело разрядом тока, а в глазах расползается темнота. Космос. Вакуум. И он уверен только в одном — он здесь не один, Эггси рядом. В крови все ещё бушует адреналин, но они оба не шевелятся. Глаза закрываются, остаются только звуки и ощущения. Тонкие влажные волоски на шее — и дыхание. Сначала частое, хриплое, тяжёлое. Стометровка. Марафон. Разгар боя. Он уже почти успел забыть, как это, но сейчас картинки всплывают сами. Взрывы, убийства, кровь. Много крови. Шрамы. Гарри приподнимает веки и прослеживает взглядом рваные линии на торсе Анвина. Если бы он тогда был рядом, смог бы помочь? Если бы он не поймал тогда пулю, все было бы иначе. Галахад прикрывает лицо ладонью. Эти мысли никогда не исчезнут, их можно только заглушить, заняв свой мозг чем-то иным, но дыхание Эггси спокойное, размеренное, замедленное — он уже спит. И Галахад не будет шевелиться столько, сколько понадобится. — Когда ты молчишь, я не знаю, что творится у тебя в голове. И мне становится страшно. Чистый, ясный и ничуть не сонный голос застаёт врасплох. Эггси просто слушал его, как прислушивался к чужому присутствию в своей жизни и сам Гарри. Что творится у него в голове? Руины. Все разворочено вечером болезненных признаний, и нет никаких сил обсуждать это снова. — Никогда не думал, что на старости лет буду спать с женатым мужиком, — невозмутимо произносит Галахад. Эггси возмущённо вскидывается: — Я не... — начинает он и захлопывает рот. Все правильно. Прежде, чем будет оформлен развод, пройдёт ещё много времени. Официально он ещё женат на принцессе. Особа королевской крови. — Вот за это я тебя и люблю. Гарри усмехается: — За непоколебимые моральные принципы? — И за них тоже, — серьезно отвечает Эггси, коротко касается губами груди и снова прижимается к ней щекой. Какого черта. Гарри закрывает глаза. Какого черта.

***

Сухой щелчок замка напоминает звук осечки. Звуки боя останутся в памяти навсегда. Не нужно открывать глаза, чтобы знать, что Хэмиш спит в изножье кровати, не нужно оглядываться, чтобы знать, что в квартире больше никого нет. Кажется, он хотел проснуться один в квартире? Шея ноет, но Гарри ей даже благодарен, так можно не думать ни о чем другом. Повязка. Банный халат. Одежду в стирку. Стакан виски залпом. Холодный душ. Виски, боль и холодная вода — отличное сочетание. Горечь хлещет через край, жалящие уколы ледяных струй достигают самого сердца, и горло сдавливает от холода. От холода. Ни от чего другого. Немного самовнушения не повредит. Через некоторое время мышцы начинают скручивать судороги, и Гарри выключает воду. Можно было бы устроить контрастный душ, отогреться, но сейчас ему нужен только холод. Махровая ткань халата кажется тёплой и слишком мягкой, а пол потом придётся протереть, вот только сначала свернуть челюсть тому, кто так трезвонит в дверь с самого утра! Гарри распахивает дверь. — Ты что, утонул там? — Эггси суёт ему в руки два огромных стакана кофе, затаскивает в квартиру сумки и чемоданы, захлопывает ногой дверь и запускает пальцы в мокрые волосы, притягивая его для поцелуя. — Твой консьерж меня чуть не расстрелял, кажется, я обещал забрать вещи до шести утра. Впрочем, я не помню, — шепчет он между поцелуями, — и кофе остыл. А ты простудишься! Парень стряхивает ледяные капли с волос, распутывает мягкий пояс и, распахнув халат, обнимает Гарри, прижимаясь всем телом. — Да брось ты уже этот гребаный кофе! — Эггси задерживает дыхание на несколько секунд и шумно выдыхает, скользя руками по спине и сдавливая ягодицы. — Дверь у тебя дебильная. Кто вообще ставит захлопывающиеся замки?! Гарри наконец дотягивается до комода и оставляет там стакан. Вторая рука все ещё занята, но свободной можно сгрести его в охапку и заткнуть этот словесный поток. Анвин целуется так же яростно, как только что вываливал в рекордно короткие строки тонны информации, отстраняется через дюжину секунд и облизывается: — Мне ещё нужно будет съездить за ДжейБи Два! Потом. Боже, и с этим ему предстоит жить! Гарри закатывает глаза: — Теперь всё? — Я купил соль твоей соседке. Вечером занесу. Эггси освобождает вторую руку, отправляя оставшийся стакан к первому, и кладёт ее себе на ягодицы. Кажется, лужам на полу придётся подождать.