Несколько слов о...

От встречи с той чёртовой ведьмой у Геральта не осталось даже царапины, а вот Лютик пострадал куда серьёзнее. Причём ведьмак даже не сразу сообразил, что не так. Бард молчал. Не бренчал на своей лютне, не нёс пургу, не сочинял на ходу новую балладу. Просто плёлся за уставшим Геральтом след в след и не издавал ни звука. И, главное, никак не пытался привлечь к себе внимание. Когда до ведьмака, наконец, дошло, что с Лютиком что-то не так, он остановился, обернулся и встретился глазами с понурым, потемневшим взглядом. Бард выглядел уныло, но, по крайней мере, физически не страдал. — Чего с тобой? — спросил Геральт озадаченно. Лютик помотал головой. Пожал плечами, слабо улыбнулся и показал на горло. Ведьмак похолодел. — Зараза, — выругался он. — Эта курва тебя голоса лишила. Лютик покивал. Синие глаза смотрели грустно, и никаких слов не нужно было, чтобы понять, каково ему сейчас. Лютика, должно быть, разрывало на тысячу маленьких трепливых бардов, но его рот онемел, и непонятно, надолго ли. Геральт почесал затылок. — Так, — решительно сказал он. — Давай свернём с большака, найдём деревню, обратимся к чародею местному. Ты ж помрёшь без песен своих. Лютик снова яростно закивал. Показал на свою лютню, снова на горло, потряс кулаками и понурился. — Ладно, ладно… — Геральт неловко потрепал его по плечу. — Может, зато хотя бы задумаешься, стоит ли вот так бездумно слова расходовать. К вечеру они в гробовом молчании добрели до деревни, Геральт, произведя оживление в местной таверне, расспросил народ о чародее. Их отправили на другой берег узкой мутной речушки, где в зарослях притаился маленький аккуратный домик. Чародейка была молода, пышна телом и рыжеволоса, как осенний клён. Ведьмаку и его странному унылому неразговорчивому спутнику не удивилась, пригласила войти. Выслушала короткий рассказ Геральта, задумалась и заявила, что должна провести ритуал, чтобы посмотреть, насколько сильно колдовство. Лютик умоляюще зыркал на ведьмака, но чародейка увела его в соседнюю комнатушку и захлопнула дверь. Геральт сел и приготовился, что вот-вот Лютик начнёт орать, материться или — ещё хуже — петь, но тишина нарушалась разве что стрёкотом сверчков за окном. Ведьмак в жизни бы никому не признался, даже себе, что за этот неполный день успел… соскучиться по бесконечному трёпу барда. Молчания ему и так хватало с лихвой. Чародейка появилась через час, вытирая руки тряпицей. — Спит, — предвосхищая вопрос Геральта, сказала она, садясь за стол напротив. — Как я и думала, тут не предметная магия, а прямой удар по больному. Причём через тебя, — чародейка подперла ладонью подбородок и уставилась на ведьмака. — Ты — причина его молчания. Пусть и косвенная. Так ведьма просто использовала то, что между вами творится. — Между нами ничего такого… — Тебе виднее, ведьмак. Но всё же. Может быть, ты всегда хотел, чтобы бард заткнулся. Или говорил, но исключительно по делу. Или сказал что-то такое, чего ты ждёшь. В любом случае, в этом и есть суть заклятия. Чары спадут после того, как твой Лютик произнесёт одну фразу, но какую — я не смогла разобрать. Только её он сможет сказать. А пока он сам не поймёт, что это, или ты ему не подсобишь, так и будет молчать как рыба. Геральт взъерошил волосы, упёрся локтями в стол и застонал. — Зараза, ну как так-то… — Вот так, — произнесла чародейка. — Судя по всему, он у тебя вообще тридцать три несчастья. Берёг бы ты его получше. — Берегу как могу, — буркнул Геральт. — Ну-ну. Если бы ты действительно о нём заботился, оставил бы его на каком-нибудь постоялом дворе, в безопасности. А не таскал бы за собой по дорогам да ведьминым угодьям. Она вздохнула, поправила лиф платья, рыжие кудряшки, встала и подошла к ведьмаку очень близко. Наклонилась к его уху и прошептала: — Он проспит ещё часа три… Геральт улыбнулся краем губ. — Хм. — Мне говорили, что ведьмаки в этом деле непревзойдённые умельцы… Пришлось доказывать. Геральт так старался, что вымотал чародейку до предела. Она уснула, свернувшись калачиком под шкурами у камина, а ведьмак неслышно зашёл в комнату, где спал Лютик. Сел на край кровати, стал смотреть на барда. Лютик размеренно дышал, приоткрыв рот, ресницы дрожали на гладких щеках. Смазливый, как девка. Геральт и раньше замечал, как на него смотрит трактирный люд — мазельки, само собой, текли от одних песен, да и некоторые мужики глядели заинтересованно. Но испарялись из поля зрения, узнав, что бард тут завывает свои баллады под защитой ведьмака. Иными словами, Лютик нравился многим, вне зависимости от пола, расы и социального положения. Это было его проблемой. Это стало вдруг проблемой Геральта. Он впервые задумался, а что сам-то испытывает к нему? Ну, кроме глухого раздражения, когда бард не к месту начинает трындеть. Привязанность, вошедшую в привычку? Беспокойство, когда Лютик в очередной раз влипает в передрягу? Желание убить на месте и уберечь от всего разом — одновременно? Как это всё назвать-то, курва-мать? В сердце Геральта что-то трепыхнулось. Незнакомое, тёплое. Непонятное. Он выругался про себя, не зная, что делать дальше. Как вообще к этому отнестись? И нужно ли копаться в себе дальше или похоронить внезапную находку так, чтобы никогда больше на неё не наткнуться? Лютик вдруг завозился, потянулся, чихнул, не открывая глаз, и сел. Открыл рот… и тут же захлопнул. Жалобно посмотрел на Геральта и снова рухнул ничком, закрыв лицо руками. — Слушай, — ведьмак постарался говорить как можно мягче. — Чародейка… Она… ну… сказала, что ты вылечишься. Якобы ты можешь говорить… но только одну фразу. Или слово. Она не знает. И ты, скорее всего, не знаешь. Но, возможно, до тебя допрёт рано или поздно. А я буду подсказывать. Лады? Лютик убрал одну ладонь с лица. Мрачно посмотрел на Геральта. Пожал плечами. Он явно был сбит с толку, растерян и ужасно, ужасно расстроен. — Ну ты можешь хотя бы играть на своей бренчалке, — ведьмак кивнул на лютню, прислоненную к ножке стула. — Всяко не в тишине ехать… Он подумал и добавил: — Может, ты меня всегда на хрен хотел послать? Попробуй, вдруг сработает. Лютик открыл рот, не издал ни звука и грустно покачал головой, хотя в его синих глазах на мгновение зажёгся мстительный огонёк. — Ну ладно, — Геральт тяжело поднялся и неловко похлопал барда по колену. — Ты, как оклемаешься, вставай. Чародейка обещала покормить, дать выпить в дорогу. Поедем на рассвете. Лютик кивнул. Проводил ведьмака бессильным взглядом и, сжав кулаки, несколько раз шарахнул по матрасу. *** Они ехали не спеша. Мелкий серый дождь барабанил по крупу Плотвы, по их плащам, знобкий ветер пронизывал насквозь. Лето, мать его… Лютик трясся позади Геральта, сжимал свою лютню, чихал и вздыхал так громко, что ведьмак вздрагивал каждый раз. — Скажи: «Я — самый гениальный поэт в мире». Лютик молчал. — Ага. Ну хорошо. А «мне дают все бабы, даже если я не прошу»? Лютик молчал. — Зараза, — ругнулся Геральт. — А если «встреча с ведьмаком изменила мою жизнь»? Лютик издал невнятный звук, но тут же снова затих. Фантазия Геральта иссякла. Он весь день подсказывал, как мог, но как в бесчисленном количестве слов угадать нужные, да ещё и в нужном порядке? О чём вообще мог бы сказать Лютик? Да обо всём на свете, блять. У него всегда находились миллион оправданий, вопросов и просто бесценных мнений по любому поводу. Геральт напряг память и попытался вспомнить хоть что-то, что могло навести его на след, но безуспешно. Лютик опять громогласно чихнул, и ведьмак понял, что пора отдохнуть и согреться. Спали они хреново. Донимала мелкая мошка, костёр на сырых дровах еле грел, Лютик кашлял, чихал и стонал во сне, и Геральт полночи промаялся, не сомкнув глаз. Едва на востоке забрезжило, встал, отошёл в кусты, потом поплескал на лицо водой из мелкой речушки и вернулся к костру. Лютик сидел, завернувшись в плед, и трясся. Ошпарил ведьмака отчаянным сумрачным взглядом синих глаз, отвернулся. Геральт прикоснулся к его лбу тыльной стороной кисти. Бард был горячее, чем он сам, а это значит, что у Лютика сильная лихорадка. — Я тебе сейчас варево сделаю, — проговорил ведьмак. — Пот прошибёт, но полегче будет. Лютик молча накинул на голову плед. В иных обстоятельствах он тут же начал бы ныть, что Геральт только и думает, что его отравить нахрен, что пить он ничего не будет, всё пройдёт само, и вообще ведьмак может его тут бросить на съедение местным тварям, если уж ему настолько не по душе компания такого милого, такого весёлого и ненавязчивого парня… Геральт даже порадовался про себя, что Лютик не может говорить. Он полез в свои котомки, достал ступку, пестик, мешочек с травами. Сел поодаль, начал смешивать основу для отвара. Лютик завозился, поплотнее запахнул плед и ушёл в кусты. — Попробуй снова послать меня нахер! — крикнул Геральт, не отрываясь от дела. — Только другими словами. Ответом ему была сердитая тишина и шорох ветвей. Ведьмаку всё же удалось напоить Лютика своим варевом — горьким, немилосердно смердящим, таким едким, что у барда выступили слёзы, и он зашёлся надсадным кашлем, беззвучно матеря Геральта. Затем уснул, проснулся в луже пота и долго переодевался в сухое, пока ведьмак таращился в костёр, искоса поглядывая на Лютика. Худой… Кожа белая, родинки россыпью. Влажные волосы завиваются кольцами. Покатые плечи, тонкие руки. Вся сила — в голосе, которого больше нет. И в том, вдруг осенило ведьмака, как Лютик относился к нему. С самого начала, с первой встречи. Он настолько привык, что бард всегда рядом, что даже не задумывался, почему. Могло ли быть такое, что Лютик… его любил? Да нет же. Вот херня какая. Лютик — он по бабам. По грудастым смешливым мазелькам, по тоненьким нежным эльфийкам… Сколько раз Геральту приходилось отбивать его от разъярённых мужей, братьев, отцов… Никогда он не замечал такого, чтобы Лютик уходил с мужчинами. Чтобы он касался их иначе, кроме как по-дружески. А могло быть так, что с появлением Геральта у него в башке что-то заклинило? Ведьмак похолодел. К такому повороту событий он был не готов. Вообще. Нельзя сказать, чтобы его хоть как-то волновали вопросы отношений между представителями своего пола, он не видел в этом ничего дурного, но и хорошего пока что тоже. Разве что, когда они славно провели время втроём — он и две хорошенькие эльфийки — Геральт понял, что в случае с бабами это красиво и заводит. Он попытался представить себе Лютика… и абстрактного мужика. В постели. В однозначной позе. Вышло срамно, нелепо и абсолютно не возбуждающе. То ли фантазия у ведьмака была такая бедная, то ли он действительно не мог даже помыслить, что Лютик способен проявлять чувства к мужчинам. Геральт собрался с духом, напрягся и попробовал вообразить совсем уж страшное — себя и барда в одной койке. И как-то получилось. Хер знает как, правда. Настолько хорошо получилось, что Геральт спешно отвернулся, прикрыл пах руками и ошалело уставился в костёр. Нет, то, что было в Каэр Морхене осталось в Каэр Морхене, и с тех пор ведьмак даже не помышлял о том, чтобы повторить — и без того забот хватало. К тому же это же был Лютик! Чёртов Лютик, который и башку ему мыл, и спину тёр, и разве что член не держал, когда Геральту приспичивало по нужде. Ведьмак никогда в жизни не смотрел на него, как на потенциальный объект вожделения. Жалел, раздражался, берёг, улыбался порой — но никогда не… хотел. И что же это получается? Лютик, значит, всю дорогу по нему сох, а до Геральта, как до тупого пня, дошло только сейчас? И что, скажите на милость, с этим знанием теперь делать? Ведьмак, погружённый в свои эксперименты с фантазией, не сразу понял, что Лютик давно оделся и стоит над душой с таким видом, словно ему все должны. Слава богам, он не заметил стояк Геральта и никак не показал своего удивления тем фактом, что ведьмак выглядит растерянным. Геральту пришлось спешно собираться, хотя обычно это он ждал Лютика, пока тот упихает свои мешки. Плотва шла бодрым шагом. Лютик, время от времени шмыгая носом, сидел позади Геральта, обнимая его за талию. — «Геральт, ты самый невероятный мужик, которого я встречал», — брякнул ведьмак в полной тишине. Лютик яростно закашлялся, даже промычал что-то невнятное горлом, но сказать не получилось. — Хм. Неожиданное утреннее открытие принесло с собой целую кучу новых слов и выражений, но Геральт опасался их предлагать. Может быть, потому что сам ещё не смирился с этим. А может быть, потому что боялся, что одно из них сработает, и тогда придётся объясняться. Или что-то с этим делать. Или одно из двух. Так и ехали. Ведьмак время от времени подкидывал нейтральные фразочки, но Лютик молчал. В тишине добрались до постоялого двора, поужинали в таверне, Геральт отогнал от барда пару пьянчуг, которые жаждали послушать песни, и пошёл договариваться о комнате и лохани с горячей водой. С хозяином сошлись на десяти кронах и убийстве мелкой докучливой нежити на местном кладбище. Лютик молча смотрел, как ведьмак раздевается и забирается в лохань. Потом вздохнул, отвернулся и подхватил со стола тяжёлый кувшин с горячей водой. Привычно подошёл сзади, нетерпеливо пихнул Геральта в затылок двумя пальцами, понуждая склонить голову. Поток воды обрушился на ведьмака, и пока тот отплёвывался, убирая от лица мокрые пряди, Лютик внезапно отошёл в сторону. И сел на кровать, отвернувшись к стене. — Эй, — растерянно позвал ведьмак. — Ты чего? Молчание. Красноречивая спина. Напряжённые плечи. — Слушай. Может… это? Ну… Разденешься и искупнёшься тоже? Если бы Лютик знал, каким невероятным трудом далась эта фраза Геральту, который до этого делил лохань только с бабами… Бард недоверчиво обернулся. Зыркнул на Геральта синими глазами, нерешительно встал, взялся за подол рубахи. — Давай, — подбодрил Геральт внезапно севшим голосом и сглотнул. — Залезай. Лютик помедлил, потом одним плавным движением выпутался из рубахи, стащил штаны и очень быстро сиганул в лохань — так, что вода выплеснулась на пол. Подобрал ноги, отодвинулся к дальнему краю, весь сжался и сумрачно посмотрел на Геральта. Мокрые волосы кольцами прилипли ко лбу. На щеках выступил румянец — то ли от горячей воды, то ли хрен знает от чего. Ведьмак почувствовал, что его самого кинуло в жар. Нужно было срочно что-то сделать. — Слушай, — осторожно проговорил он, — а ты пока ничего не надумал? Ну, я про слова. Вдруг чего в голову пришло… ты не стесняйся, говори. Лютик молча смотрел на него сквозь белёсую пелену пара. И в первый раз ведьмак стушевался под его пристальным взглядом. Отвёл глаза, сделал вид, что рассматривает пятно от сучка на деревянной плашке. Сидеть было неудобно, потому что Геральт боялся вытянуть ноги и коснуться Лютика. Ну и ещё по одной срамной причине. Лютик вдруг напрягся. Вытянул и округлил губы, словно силился что-то произнести. Геральт, забыв обо всём, подался к нему, выплеснув ещё пару ковшей из лохани, но ничего так и не услышал. Потому что Лютик, зажмурив глаза, внезапно прижался ртом к губам ведьмака. Блядские боги… Первая мысль Геральта, сразу после «курва-мать-блять-что-за-нахрен?» была — а этот парень знает толк в поцелуях. Его язык нахально скользнул ведьмаку в рот, губы раскрылись, прижались жадно и плотно. Геральт волей-неволей ответил и тут же получил по полной — бард весь подался к нему, целиком, оседлал бёдра, вцепился в плечи и продолжил целоваться, как проклятый. У Геральта встало всё, что только можно. И мысли все, как одна, испарились из башки. Остались только бешеное желание, круто замешанное на нетерпении и не свойственной Геральту нежности. Он разорвал поцелуй, слепо скользнул губами вниз, по шее, провёл языком по выступающим ключицам и сделал то, что обычно очень нравилось девицам — мягко прикусил сосок, поиграл с ним кончиком языка, покатал между зубами. Лютик задрожал, прерывисто выдохнув. Он молчал, но в этой тишине было больше, чем в любых словах. Геральт осмелел. Значит, можно пойти по знакомому пути. Делать то, что любят девки, по крайней мере, в момент прелюдии, а дальше… ну как пойдёт. Пошло, честно говоря, как по маслу. Оно, кстати, здорово пригодилось. В кульминационный момент Лютик не закричал — он застонал горлом, вскинулся весь в облаке сверкающих брызг, и Геральт едва удержал его, срываясь в долгий сладкий оргазм. Лютик обессиленно сполз по его телу, снова прижался к губам ведьмака и выдохнул еле слышным шёпотом: — Я т-тебя л-люблю… Геральт ошарашенно замер. Потом осознал, что только что услышал, сглотнул и заорал: — И ты, блять, столько времени молчал?! Курвин сын, я думал, что ты никогда уже не заговоришь! Лютик то ли засмеялся, то ли всхлипнул. Он по-прежнему сидел на Геральте верхом, сжимая его бёдра, держался за плечи и смаргивал капли воды с ресниц. — Ведьмак, да кто ж знал, что это сработает? — прохрипел он и откашлялся. — Нет, я об этом, конечно, думал, но… — Думал он! Когда надо — ты вообще не думаешь, певун хренов. — Люблю, когда ты злишься, — в глазах Лютика запрыгали знакомые весёлые искорки. — У тебя сразу такое лицо делается, что хочется выкинуться из окна. Ёбушки-воробушки, как же долго я молчал, аж в горле пересохло… У нас есть что выпить? Ох, и задница болит, ну ты, конечно, дал жару, я думал, что меня порвёт нахрен… Ведьмак, ты как будто в этом деле что-то смыслишь, нет? Мне показалось? Нет, я не то чтобы сам по мужикам большой опыт имею, но ты-то явно никогда… Или всё-таки? Ведьмак, я сейчас принесу нам вина и обратно залезу, и ты мне всё расскажешь, уговор? — Повтори это ещё раз, — потребовал Геральт, когда Лютик уже занёс ногу над краем лохани. Бард улыбнулся. — Я люблю тебя, Геральт из Ривии. А сейчас погоди чуток, где-то у меня была припрятана бутылочка отличного туссентского… — Зараза, — сказал ведьмак, закрыл глаза и с тяжёлым, но удовлетворённым вздохом откинул голову на край лохани. — Я так надеялся, что это сработает в обратную сторону.