Отдамся в хорошие ноги

— То есть, номера своего он тебе не оставил. — Неа. — И лицо ты его не помнишь. — Нет. — А что ты вообще помнишь в таком случае? — Ну… — Чангюн, сглатывая, отводит взгляд. — …Ноги. — Чего? — Ну… Ноги. Типа… Бёдра. Охуительные бёдра в пиздецки узких джинсах, — он старается описывать как можно беспристрастнее, но не получается. — Неебические коленки и дырки в джинсах… — Так, всё, заткнись, я понял, — Минхёк со вздохом откидывается на спинку стула. — Ты катастрофа. Озабоченная спермотоксикозная катастрофа. — Я не… — Да кому ты пиздишь, будь это не так, ты бы запомнил что-нибудь кроме чужой задницы. Чангюн в отчаянии бьётся лбом о стол. А ведь так хорошо всё начиналось… Вечеринка была хоть и не лучшая из лучших, но довольно неплохая, с классной музыкой и кучей халявного алкоголя. Чангюн всегда напивался легко, и этот раз не стал исключением, но вот чего он действительно не ожидал, так это того, что встретит парня своей мечты. Это точно был он — Чангюн не запомнил ни имени, ни лица, зато в голове отпечаталось то прекрасное ощущение своего человека когда они болтали ни о чём, спрятавшись от громких шумов на балконе, и своего тела, когда на этом же балконе целовались, и Чангюн проскальзывал пальцами в дыры на джинсах. Чёртовы огромные сексуальные дыры. Вечеринка кончилась, алкоголь выветрился, а парень мечты — исчез. Остались только воспоминания о штанах и, кажется, влюблённость в их владельца. — Слушай, а на этой тусе… Ведь были ребята только из нашего вуза, верно? — Даже не пытайся, — тут же отрезает Минхёк. — Чжухон кроме всего прочего звал выпускников, плюс тех, кто сейчас в академе, а ещё можно было приводить сколько угодно друзей, причём неважно — из нашего вуза или нет. Так что вероятность того, что это кто-то из наших… — Очень низкая. — Я бы даже сказал нулевая, — улыбка такая широкая, что грозится порвать лицо — ему явно нравится наблюдать за страданиями Чангюна. — Короче, современная Золушка не удалась. — Но вдруг? — Вдруг бывает только сам знаешь что, — Минхёк закатывает глаза. — Да и как ты будешь его искать? — Ну… Спрошу у Чжухона?.. — Лол, а если там было несколько людей в похожих джинсах? Ты точно количество дырок запомнил? А бренд? Левайс или Глория джинс? А может эйч энд эм? Это кардинально меняет дело, между прочим. — Я… Э… — Не запомнил, я так и знал. Ну, всё пропало. Хотя… С другой стороны, а если попробовать на ощупь? Если уж это такая идеальная задница, то руки-то точно должны узнать. Предлагаю ходить по универу и хватать парней за жопы. Скажешь, что ради благого дела и научных целей. И тогда ты прослывёшь как жопощуп и извращенец, и даже преподы больше не будут разговаривать с тобой, и ты закончишь свою жизнь одиноким чмошником… — Минхёк пускает скупую слезу и громко шмыгает носом. — Ужас, просто ужас! — Окей, я понял, искать бесполезно. — Бинго! Ты, конечно, можешь попытаться, но лол, Золушка на то и сказка. В следующий раз будешь меньше пить. Чангюн вздыхает, кивая. Да, ему определённо стоит меньше пить. Время идёт, и постепенно Чангюн смиряется с тем, что упустил свою судьбу самым тупым образом. Живёт так же, как и раньше, появляется только одна дурацкая привычка — пялиться на чужие ноги. Отчасти это даже не осознанно, и он не успевает заметить, когда начинает рассматривать бёдра, колени, щиколотки, будто в надежде узнать те самые. Это становится идиотской рутиной, благодаря которой он теперь на глаз может определить размер штанов у человека напротив. — Чангюн… У этих, например, м. — Им Чангюн?.. Добротные просторные брюки тёмно-коричневого цвета, идеально выглаженные, стрелки на штанинах острые, как ножи. Кажется, его отец закупается в одном дорогущем магазине, где продают такие брюки. Кажется, «Хендерсон»? Да, точно он. Потеряв на этом всякий интерес, Чангюн уже почти снова роняет голову на парту, как вдруг его осеняет. Такие штаны носит только один человек на всём потоке. Староста его группы. — Блять… То есть, привет, Кихён! Чангюн тут же вытягивается по струнке и вскакивает со стула. Ю Кихён вскидывает бровь, и всё в его взгляде говорит: «Господи, ну и придурок». — Задумался, прости. Что-то случилось? — Ничего серьёзного, — староста пожимает плечами, копаясь в папке с документами. Затем выуживает оттуда один листок и шлёпает его на стол. — У нас в универе будет проводиться психологический опрос, и нужно оформить либо отказ, либо согласие на него. Ты единственный не заполнил. — А… Вот оно что. Спасибо. Мне сейчас заполнить? — Как хочешь. Можешь завтра принести. Оставь на столе в студактиве, я заберу. — Окей, спасибо. — Да не за что?.. Это моя работа. Кихён, махнув рукой, уходит куда-то дальше по своим важным старостиным делам. Чангюн долго-долго смотрит ему в след, мусоля в голове одну и ту же мысль. «А задница-то у него ничего». «Но это точно не та самая задница». Потому что Чангюну проще представить физрука в розовой блестящей балетной пачке, чем Ю Кихёна в драных узких джинсах. Такие, как он, вообще не ходят по вечеринкам. Точно нет. Чангюн на первый день после вечеринки пролистал все возможные истории всех, кто был у Чжухона тогда, и никакого Кихёна ни на одной фотографии не было. Владельца супер горячих ног и дырявых джинс, впрочем, тоже, но это всё лирика. В следующий раз он видит Кихёна спустя несколько дней, на физкультуре. На старосте серые спортивные штаны и Чангюн по какой-то причине чувствует себя очень некомфортно. Это странно, ведь Кихён совершенно обычный, у него нет, например, бёдер как у Ли Хосока, которыми впору колоть арбузы, но Чангюн почему-то всё равно очень нервничает, когда его ставят в пару с Ю, чтобы отрабатывать передачу волейбольного мяча. Занятие превращается в абсолютную пытку, потому что странное предчувствие чешется в затылке, а сам Кихён, в определённый момент останавливаясь, вдруг говорит: — Может, ты будешь смотреть мне в лицо, а не… Сам знаешь куда. Ну или на мяч хотя бы. Что с тобой вообще? Чангюн впервые в жизни краснеет так стремительно и ярко, будто ему в лицо зарядили здоровенный помидор сорта «бычье сердце». После он в раздевалке многословно извиняется, лепечет, что это не специально, что задумался, а Кихён, глядя на него исподлобья, только пожимает плечами. Взгляд у него пугающе пронзительный. — Я не в обиде, если что. Всякое бывает. Вид его говорит об обратном, но Чангюн не жалуется — оставили в живых, да и ладно. Он обещает Кихёну, что это больше не повторится, а сам потом через плечо наблюдает за тем, как староста натягивает свои неизменные брюки и застёгивает на все пуговицы белоснежную рубашку. Образ ног в серых трениках не выходит у Чангюна из головы, и он ловит себя на том, что его жизнь, кажется, пошла наперекосяк. Как-то ненормально так много думать о жопах. — Как думаешь, а Кихён… Мог быть на той вечеринке? Минхёк давится колой и несколько мгновений нелепо машет руками, пытаясь откашляться. Чангюн хлопает его по спине. — Ты… Чего это? — сипит Минхёк, утирая рот. — Думаешь, он и есть этот твой?.. — Нет, с чего ты решил вообще? — вот блин, догадался! — Я просто так спросил, ок? Просто так. — Ага, просто так он, как же, — кривится, снова разваливаясь на диване. — Но вообще… Я хз если честно. Ю странный. Типа, он весь такой из себя серьёзный пиздец, но я слышал, что на тусах студактива он отжигает только так. Но пруфов нет, конечно. — Тусах студактива? Они умеют веселиться? — И они тоже люди, как и мы, прикол, ага. Я тоже в шоке. Чангюн плюхается на подушки рядом с Минхёком, и задумчиво запихивает в рот чипсину. Нет, наверное, всё-таки ему показалось. Он, Им Чангюн? Целовался по пьяни с Ю Кихёном всю ночь? Даже в голове звучит нереально. Да и мало ли на свете классных задниц? Не только у старосты она классная. У Чон Уёна с факультета экономики, например, она тоже ничего. У Хосока ничего. Ничего особенного. Вообще. Абсолютно. Да там и смотреть не на что в этих дурацких брюках. Да, именно так. Чангюн сталкивается с Кихёном спустя неделю, когда на часах почти полночь. На старосте пижамные штаны в мультяшных акулах и растянутая серая толстовка. А ещё пакет молока в руке. Чангюн даже замирает сначала — есть что-то в таком Кихёне, домашнем, глубоко неправильное. — Что? — староста наконец подаёт голос и хмурится, и Чангюн отмирает. — Как будто никогда не встречался с одногруппниками в круглосуточном. — Да нет, бывало, но… Ну… — Ты думал, что я и сплю в брючном костюме, да? Чангюн мотает головой, пытаясь сделать вид, что это не он только что пялился на цветастых фланелевых акул, но Кихён только хихикает в ответ. — Представь себе — старосты тоже люди. У него неожиданно очаровательная улыбка — такая, что хочется ткнуть пальцем в ямочку на щеке. Кихён вообще очень милый — Чангюн обнаруживает это внезапно, подумав о том, что у старосты, наверное, мягкие растрёпанные волосы. И штаны эти, с акулами… Настолько дурацкие, что тоже милые. Ему не хочется рефлексировать свою повёрнутость на штанах сейчас, но взгляд почему-то всё равно возвращается к ним каждый чёртов раз. Ужасно. — Слушай, у тебя какой-то пунктик на ноги или?.. Что в этот раз, что на физкультуре… Чангюн, осознав, что его поймали с поличным, отскакивает, едва не влетев в витрину с глазурованными сырками. — Я… Ниче подобного! Я просто это… Боюсь людям в глаза смотреть, вот. Типа того. Я не специально, у меня нет фетиша на штаны, ноги или типа того… Я вообще к ногам равнодушно отношусь. Подумаешь, ноги! Отмаза, конечно же, гнилая и неубедительная, но Кихён почему-то снова смеётся, и это завораживает. Он никогда не смеётся так часто в университете, даже не улыбается. «Миломиломило», — звенит в голове, когда ладонь похлопывает по чангюнову плечу. — Но штаны у тебя конечно… У младшего брата отобрал? Кихён фыркает, закатывая глаза — и это тоже почему-то скорее мило, чем угрожающе. В универе, в роли старосты, он закатывает глаза совсем по-другому. — Я выбирал по фактуре, а не по картинкам. Люблю добротную фланель. И вообще, разве я обязан выглядеть круглосуточно как президент? — Нет, конечно, просто… Ты похож на человека, который соблюдает во всём один стиль. Ну, такое впечатление возникает. — Вот как… — Кихён задумчиво хмыкает, нахмурив брови. — Ну, это не так. Совсем не так. Вне универа я совсем другие вещи ношу. — Да ладно? Это какие же? — Тебя не касается, — щелчок по носу — и хитрая ухмылка. Это выражение лица тоже Чангюну незнакомо, и он не знает, что оно означает. Ю Кихён странный, как Минхёк и говорил. Всё в нём — странно. Непонятно. Притягивает. Чангюн думает об этом, когда они оба идут к кассе, когда расплачиваются (бутылка молока и банка какао против замороженной пиццы и чипсов с крабом — угадай где чьё), когда выходят из супермаркета, и прохладный ночной воздух заставляет поёжиться и вдохнуть полной грудью. Кихён тонко чихает и натягивает на голову капюшон, втягивая голову в плечи. — Ну, я пошёл. — А ты… Далеко живёшь? — Нет, вон в том здании. — Ого, так мы почти соседи… Я в доме напротив живу… Он жил буквально через дорогу от Кихёна больше года, и выясняется это только сейчас? Жизнь действительно странная штука. Совсем чужой человек буквально за один вечер может стать… Кем? — Ну, получается, нам в одну сторону, — Кихён пожимает плечами. — Пошли тогда. То, как просто и легко он принимает эту новость, удивляет Чангюна. В последнее время он вообще слишком часто удивляется — даже вещам, которые того не стоят. Они идут бок о бок. Кихён ёжится и широко зевает, прикрывая рот ладонью. Кажется, он привык ложиться раньше — пижамные штаны на это намекают (да что ж он всё о штанах думает?!) Чангюн бросает все свои силы на то, чтобы случайно не коснуться старосты плечом или рукой, потому что… Он и сам не знает. Просто нельзя. Лучше не стоит. — …Придёшь? — Что? Чангюн выныривает из мыслей. Кихён смотрит на него в упор, медленно моргая. — Я сказал, Хёну устраивает что-то типа вечеринки. Я уже не помню, какой там повод — ему просто хочется, как он сказал, «развлечь молодёжь», — Кихён дует губы, изображая президента студактива Сон. — Понятия не имею, что там будет, ну, кроме алкоголя. Но должно быть весело. Так вот и спрашиваю. Придёшь? От слова «вечеринка» во рту сразу же пересыхает. А от сочетания его со словом «алкоголь» так вообще отнимается язык. — …Не думал, что тебя интересуют вечеринки, — наконец выдавливает из себя Чангюн. В ответ — смешок. Кихён передёргивает плечами. — Я не то, чтобы большой любитель, но иногда люблю сходить. То, что я староста, не значит, что я обязан отказывать себе в прелестях студенческой жизни. Так что? Придёшь? — А ты там будешь?.. Понимает, что именно спросил, и тут же захлопывает рот. Идиот! Главное сейчас — не покраснеть, как в прошлый раз, иначе будет уж слишком очевидно. Кихён улыбается. — Буду. Стал бы я звать тебя, если бы сам не собирался идти? С созывом людей Хёну прекрасно справляется и без меня. Посмотришь на представителя вида старост в неформальной обстановке. Он смеётся, и Чангюн не может не улыбнуться в ответ. Кажется, он пропал. — Ты чего так кукожишься? Будто впервые на вписке, ей богу. Минхёк не волнуется никогда и ни о чём — в нём уже как минимум пара шотов текилы, не считая тех, что он держит в руках. Чангюн бы тоже мог быть навеселе — но он так и не смог влить в себя ни капли. Он провёл перед зеркалом почти полтора часа, а теперь без конца колупает то ворот рубашки, то цепочку на шее. Он не знает, почему волнуется. — Смотри, сколько тут штанов зато, — продолжает нагнетать Минхёк. — Прямо на любой вкус, и леггинсы, и скинни джинсы, вон там даже клёш у кого-то! Ретро, мне нравится. Пойду, познакомлюсь. Веселись! Чангюн не успевает даже рта открыть — и сразу же остаётся один. Он застёгивает и расстёгивает верхние пуговицы рубашки — бессмысленный и бесконечный ритуал. Мимо него проносятся симпатичные девушки в коротких юбках и шортах, которые одаривают его сверкающими улыбками, но Чангюн не находит в себе сил даже криво улыбнуться в ответ. Нет, ну в самом деле, и чего он так волнуется. Из-за Кихёна? Что за бред. Они почти незнакомы, он всего лишь его староста и всё. Из-за владельца тех самых драных джинс? Тоже ерунда, прошло несколько недель, невозможно жить столько времени с крашем на человека, от которого только ноги… А потом Чангюн замечает знакомые джинсы, их будто прожектором подсвечивает. Он протискивается сквозь толпу, не замечая ничего вокруг себя, расталкивает всех вокруг локтями, бурча под нос торопливое «извините-извините-извините». Он уверен, уверен на тысячу, нет сто тысяч процентов, потому что эти джинсы с дурацкой нашивкой акулы на правом кармане он вряд ли когда-нибудь забудет. Толчок со спины — чей-то локоть больно врезается промеж лопаток. Чангюн сталкивается нос к носу с Кихёном. Тот почему-то не выглядит удивлённым. Он приветливо машет Чангюну рукой, отпивая из стакана, и поправляет зачёсанные назад волосы. На нём белая футболка с каким-то ярким принтом и… Узкие драные джинсы. С гигантскими дырами на коленках. Господь всеебущий. — Привет. Где ты был? Я уж думал, что не придёшь, — говорит Кихён, постукивая ногтем по стакану в такт музыке. — Лицо такое, будто призрака увидел. Всё в порядке? Чангюн нервно хихикает. — Классно выглядишь, кстати. Тебе идёт красный. В голове проносится целый табун мыслей, вопящих на все возможные лады, но в итоге получается сказать только: — Ага, спасибо. Ты тоже. Особенно джинсы. Кихён замирает с поднесённым ко рту бокалом. Губы трогает ухмылка. — А я всё думал, вспомнишь ты или нет. — Так это реально был ты. — Это реально был я, — пожимает плечами. — Случается в жизни и такое. — А почему… Почему не сказал тогда? — Как ты себе это представляешь? — фыркает. — К тебе подходит твой староста, с которым ты общаешься только во время сессий, когда нужно зачётку забрать, и говорит: «Привет, знаешь, мы тут знатно развлеклись вчера ночью». — …Пиздец. — Понимаешь теперь? Кроме того, я сразу понял, что ты забыл. Не видел смысла напоминать. Раз забыл — значит, это было не так уж важно. — Я забыл, но не всё. — О, неужели? Так что же ты запомнил? — Пошли. Чангюн тянет Кихёна за собой подальше от толпы, громкой музыки и разлитого повсюду алкоголя. Они протискиваются на кухню, после — на балкон, и Чангюна накрывает чувство дежавю. Здесь тихо — музыки почти не слышно — и немного прохладно. Прямо как в тот вечер перед супермаркетом. Прямо как в ту ночь на вечеринке несколько недель назад. — Смотрю, оригинальностью ты не отличаешься. Теперь уже Чангюн закатывает глаза. Он смотрит на Кихёна, подпирающего спиной балконную дверь, и понимает, что тот совсем ничего не боится и, может быть, ничего не ждёт. А может быть, ждёт всего и сразу. Странный. — Я забыл твоё лицо, это правда, — говорит Чангюн и морщится, когда Кихён в ответ хихикает. — Слушай! Я пытаюсь объясниться. — Прости, но это очень забавно, но я постараюсь. — Спасибо за одолжение, блять. Так вот. Я забыл твоё лицо, но… Первое — запомнил твои джинсы, — он пытается произнести это как можно серьёзнее, но Кихён всё равно прыскает в кулак. — Второе — какие у тебя охуенные ноги в этих джинсах. И третье — как круто ты целуешься. — Ого, неплохо, — Кихён улыбается неожиданно широко. — Я думал, ты совсем ничего не помнишь. А ещё? — А ещё я помню, — тихо-тихо шепчет Чангюн прямо в ухо. — Что ты мне очень понравился. А сейчас нравишься ещё сильнее. Кихён вздрагивает всем телом, но улыбка не сползает с его губ. Его ладони аккуратно скользят по плечам Чангюна, пальцы сминают ткань. — Забавно, что я лучше всего запомнил не это, а то, как мы обсуждали постмодернистскую литературу. Я тогда подумал, что если ты всегда такой, а не только когда пьяный — то я бы может даже раздвинул перед тобой ноги. — Реально? Именно это? — Ум — это сексуально, — неожиданно серьёзно произносит Кихён, гордо вздёргивая нос. — Конечно, не ровня твоему фетишу на ноги в джинсах, но… — Я всегда такой. — О. — Просто обычно никто со мной не стремится обсуждать такие штуки, а алкоголь развязывает язык. — Прекрасно. — Прекрасно? — Мгм. Это прекрасно, ведь… — ладони ложатся на шею, и Кихён притягивает Чангюна к себе ближе. — То, что было после литературы, мне тоже очень понравилось. Может быть, я даже надел эти джинсы сегодня исключительно ради этого. — Значит, я могу?.. — Можешь. — Боже, блять… Чангюн впечатывает Кихёна в балконную дверь всем телом. Он трезв как никогда — и поэтому от привкуса алкоголя на чужих губах едет крыша. Кихён целуется охуенно — слишком хорошо для человека, который обычно ходит в брюках с острыми стрелками и в вязаных жилетах. Чангюн цепляется руками за дыры на джинсах и почти стонет, потому что в них, если постараться, можно просунуть даже кулак. Ощущение голой кожи под пальцами опьяняет. — Тебе серьёзно так сильно нравится это? — едва дыша шепчет Кихён, когда Чангюн отрывается от его губ и влажно-горячо-ненасытно целует шею. — Я сам в шоке, ты не поверишь, — хрипит. — Может быть дело в тебе, а не в джинсах. Не знаю. — Буду думать, что во мне, — непонятно, как он находит в себе силы улыбнуться, когда между ними расстояние толщиной в одежду и больше ничего, кроме жара. Они целуются без передышки; пальцы проскальзывают под рубашку, оглаживают торс; Чангюн почти что приподнимает Кихёна над полом, крепко-крепко сжимая его бёдра. Расстёгнутых пуговиц всё больше, и вот уже рубашка практически сползает с плеча. Кихён давит тихое «вау». — Что? — Шея… Красивая у тебя. И ключицы. Очень. Чангюн криво улыбается. — Ну вот, а говорил: «ум, ум»… — А НУ ВЫЛЕЗАЙТЕ ОТСЕДОВА! Они вздрагивают, и Чангюн едва не роняет Кихёна на пол пытаясь одновременно то ли закрыть его, то ли застегнуться самому. К стеклу балконной двери прижимается Минхёк и строит откровенно свинячьи рожи. — Я хочу курить, и больше негде! И вообще, кто из вас решил, что трахаться на балконе — хорошая идея?! Кыш! — Я ему всеку потом… — бормочет себе под нос Чангюн, но Кихён только взмахивает руками. — Ну, вообще-то, он прав. Тут немного… М, неудобно. — Тогда куда? К тебе или ко мне? Кихён поначалу теряется от такой прямоты, но быстро приходит в себя, усмешка трогает его губы. — А какая разница? Всё равно через дорогу друг от друга живём. — И то верно. Они глядят друг на друга — и смеются. Кто бы мог подумать, что всего лишь драные джинсы могут так сильно изменить две жизни сразу?