Цветы убивают, не пули

Какаши дышит рвано и быстро. Хрипло стонет от подкатившей, тупой боли. Прикрывает глаза в попытке сдержать вырывающийся кашель, жмет кулаки от безысходности и усталости, смотрит себе под ноги. Сердце мерно качает кровь, оплетенное колючим, тернистым кустарником, сжимается под гнетом шипов и листьев, кровоточит и ноет. Какаши не дурак. Может немного медлителен, но не дурак, нет. Понимает все быстро, когда впервые на дрожащую ладонь, вместе с кровью, выплевывает склизкий, помятый лепесток. Вертит его в руках долго, сминает почти болезненно, выбрасывает в мусорку с неотвратимой горечью. Какаши прячет запястья под рукавами длинной водолазки, остервенело натягивает перчатки, мучается до ночи от колючих шипов, которые прорезали кожу, прорастая прямо вокруг вен. Сидя на полу своей комнаты желает содрать с себя плоть вместе с окровавленными, измятыми перчатками. Заходится в новом приступе удушья, когда мимолётно скользит взглядом по старой фотографии на прикроватной тумбочке, сгибается пополам, отхаркивает кровью и бутонами, сипло стонет. В глазах — смертельная усталость, внутри — давящие пустота, кашель и злоба. Какаши думает, что это пройдет. Не видит закономерности в расстоянии между ними и его болезнью. Думает, что такого не может быть, что не существует болезни от которой нет лекарства. Лекарства отличного от признания своих чувств, разделении любви на двоих. Для него это — непостижимое и невозможное. Спокойствие и хладнокровность — абсолют. Любовь и чувства — табу. Но цветы упрямо лезут наружу, царапают горло, протыкают легкие, распускаются кровавыми букетами на его полу и везде, куда бы он не ступил.

***

Сакура — кровь с молоком. Зелень глаз, яркость волос и плавность движений. Светится в своей красоте, дышит полной грудью, цветет и пахнет. Плывет по улице, улыбается прохожим, спешит. Магазин за магазином, лавка за лавкой, помидор к помидору. Щебечет с продавцами, бережно укладывает овощи в свою корзину. Мечтательно смотрит вдаль и жмурится. Каждый шаг дается все тяжелее. Взгляд скользит по пустым, полуразрушенным домам. Пахнет сыростью и, совсем неожиданно, цветами. Шлейф тянется за ней, забивается в ноздри и никуда не уходит. Деревья шумят вокруг, клонятся к земле под тяжестью листвы, разливают по мертвому кварталу шуршащую трель. Ноги наливаются свинцом, когда под ее весом скрипят старые, гнилые доски. Корзина тянет руку вниз, обжигает пальцы своим предназначением. Сакура делает вдох-выдох, стучится в дверь. Царапает ногтями плетеную ручку, неуверенно переминается с ноги на ногу, успокаивает разбушевавшееся сердце. За дверью — тишина. Не слышно торопливых шагов и скрипа половиц. Ирьенин поднимает глаза, вперивается взглядом в герб проклятого клана, сглатывает ставшую вязкой слюну. На секунду мечтательно прикрывает веки, оценивающе смотрит на себя с чужим знаком на спине, улыбается. Стучит снова, терпеливо ждет. Сакура знает, что он дома. От того, ожидание становится еще более мучительным, но она упрямо гнет спину, сильнее сжимает влажную от ее ладоней ручку, и стучит вновь.

***

Саске — холод наяву. Внутри него давящая пустота и безразличие. Беззвучно точит свою катану, высекает блестящие на свету уходящего в закат солнца искры, и терпеливо ждет пока она уйдет. На его заднем дворе совсем пусто, некогда зеленый сад облысел и иссох. Пруд, в котором в далеком детстве плавали так любимые им рыбки, обмелел и высох, а некогда самая красивая во всем квартале плакучая ива, склонилась к земле в последнем издыхании своего цветения. Саске встает на ноги, ощущает холодное дуновение ветра на ступнях и щиколотках, откладывает оружие на деревянный пол и уходит вглубь дома. Седзи скрипят за ним, колышется бамбуковая бумага в ставках, тянется запах опавших листьев с покинутой им террасы. Еще в длинном, пустом коридоре, не дойдя до двери мужчина ощущает приторный цветочный запах, что сочится из щели под входной дверью. Он морщит лоб, сводит к переносице брови и нехотя открывает. На исполосованных временем дощечках его порога, стоит корзина с помидорами. Каждый из них, алый, спелый и пахнущий чьей-то заботой. Ненужной и непрошенной. Саске забирает корзину в дом, оставляя за дверью розовые лепестки магнолии, которые, будто не дождавшись его внимания, тут же взмывают вверх и срываются в полет от порыва ветра.

***

Какаши совсем плох. Не выходит из дома уже четвертые сутки, сидит на полу своей комнаты в компании бутылок и столь ненавистных цветов. Безостановочно кашляет, не в силах проглотить невидимый ком в горле. Обжигает горло алкоголем, стирает руки в кровь и утопает в отрывках воспоминаний. Ее розовые волосы привлекают его внимание сразу же, стоит ему войти в класс. Он почти не слышит глупых возгласов Наруто, не замечает недовольного Саске. Он видит только маленькую, розоволосую девочку, что стоит всего в полуметре от него и отчитывает его за опоздание. Он вдыхает аромат ее волос на тренировках, нарочито оказываясь сзади, не желает отдавать им колокольчики, только чтобы снова оказаться к ней ближе. Какаши ненормальный, больной и совершенно одинокий. Его ученица растет вместе с ним, теряет детскую опухлость лица, теряет наивный взгляд, теряет друзей. И он рядом, только руку протяни. Но ей нужна другая рука и он это прекрасно знает. Бутоны просятся наружу и Какаши бежит в туалет, склоняется над унитазом и зажмуривает глаза. Рвота вперемешку с цветными кусками лепестков льется из него, как из рога изобилия. За мелкими цветочками тянутся и длинные тернистые стебли, разрывают кожу губ, царапают гланды и связки. По небритым, впалым щекам ручьями текут слезы. Не столько от боли, сколько от безвыходности и собственной беспомощности. Приглушенный свет в его ванной вяло отражается и скользит по сальным, пепельным волосам. Вода из-под крана сейчас кажется неимоверно вкусной и свежей, и Какаши жадно пьет, смешивая проточную влагу с солеными слезами. Сакура мерещится ему везде и всюду. Фантомный запах ее шампуня перебивает даже приторный, тошнотворный запах терновника, что он выплевывает на пол раз за разом. Ее голос мерещится в каждом звуке с улицы, в каждом чужом возгласе. Терпеть становится невыносимо, внутренности просятся наружу с очередной порцией цветов, а дышать едва ли получается через раз. Сон не идет, отгоняемый все новыми и новыми приступами. И Какаши сдается, ищет по дому свою черную маску, натягивает на осунувшееся лицо и вываливается из дома, едва держась на ногах, тихо прикрывая дверь. Дом Сакуры недалеко, всего в паре кварталов, но эти жалкие несколько пролетов улиц кажутся ему целой бесконечностью. Он путается в собственных ногах, кашляет в сгиб локтя и сомневается каждую секунду все больше. Разум отчаянно бьется в конвульсиях, но сердце оказывается сильнее, оно, оплетенное тернистым кустарником, стучит так сильно, так рьяно тянет его к розоволосому воспоминанию, что Хатаке не остается ничего кроме повиновения. На ее пороге чистый, опрятный коврик, чего нельзя сказать о ее сенсее. Около ее дома пахнет цветами, совсем другими, нежели рядом с ним, какими-то по-свежему сладкими и чарующими, пахнет юностью и беспечностью, пахнет другой жизнью, отличной от агонии и предсмертных мук. Какаши стучит несколько раз, степенно ждет, надеясь на то, что она дома и на то, что ее там нет. Закидывает голову и смотрит на окна ее спальни, там не горит свет, не горит свет и на первом этаже. Он стучит снова, морщится от нахлынувшего кашля и жмурится в попытках унять волнение и нарастающую боль. Ночной ветер теребит отросшие серебряные волосы, скользит по ним бледными лучами месяц. Хатаке сгибается пополам и спешно отнимает маску от лица, выплевывая пожеванные бутоны. Его не заботит, что кто-то увидит его без маски, куда больше он боится разогнуться и впериться в испуганные, а главное сочувствующие изумрудные глаза. На секунду опускаются веки, Какаши видит силуэт Сакуры, молодой и живой, с лоснящимися длинными волосами и самыми красивыми на свете глазами. И она не сможет быть с ним, никогда. Никогда. Она не умирает, так думает седовласый джонин. Ему не место рядом с ней, вторит измученный разум. Он мажет кровь по щеке, стучит снова, скорее для собственного успокоение, едва напрягая кулак. Стук выходит совсем слабым и глухим. Она в любом случае его не услышит. Ее здесь нет.

***

Сакура тусклая и изможденная. В глазах лишь искры от былого пожара, лишь отголоски бывшей жизни. Она теряется в собственных мыслях, не замечает, как страницы из старой, библиотечной книги пропитываются слезами и кровью. Лишь когда в горле вновь застревает цветок, спешно кашляет прямо на разворот и в ужасе закрывает книгу, запечатывая в ней ее диагноз. Ей не понять никогда, почему это случилось именно сейчас. Хотя все ее нутро отчаянно кричит о том, что она больна этим с детства, но осознание приходит слишком долго. Фатальная стадия ее личной онкологии подобралась неожиданно, легким ароматом цветов и едва ли мешающим редким кашлем. Сакура бредет к дому не видя перед собой ничего. Внутри нее разрастаются кусты магнолии, оплетают ее органы, сдавливают грудную клетку, заполняют собой ее организм, но тут же даруют абсолютную пустоту в голове и в понимании, что делать дальше. Харуно вставляет ключ в замочную скважину, не в силах открыть замок, опирается головой о жесткую дверь, упирается взглядом в недавно купленный новый коврик. Листья терновника качаются на невидимых волнах ветра, скользят по шершавой поверхности, но никуда не улетают. И Сакура проворачивает ключ, вваливается в квартиру и тошнит прямо на деревянный пол. Из нее лезут упрямые кусты, с цветами, стеблями и бутонами, а она лишь сгибается сильнее, дышит из последних сил, закатывает глаза и молится Ками, чтобы это закончилось. Но это не заканчивается, ни через день, ни через неделю. Черные круги под глазами не покидают некогда розового, светлого лица, а искусанные и разбитые губы кривятся от каждого вдоха. Сакура мечется по дому, будто зверь в клетке, и каждый божий день приходит под двери клана Учиха. Стучится все более вяло и безнадежно, оставляет на пороге аромат цветов вперемешку с ароматом гниющих органов пищеварения и ненавистные цветы. Но Саске не открывает, не подходит к двери, игнорирует ее жалобные мольбы, слышит, но не слушает ее тихих всхлипов и кашля, не разделяет ее болезни. И Сакура сдается, в одночасье перестает пытаться и молить, лежит дома во влажной от пота и слез постели. Перебирает свои тонкие длинные пальцы с проросшими из них бутонами, жмурится от головной боли в нестерпимом приступе кашля. Вспоминает о Наруто, о любимых помидорах Саске, о бывшем сенсее. О последнем думает особенно долго, осознание того, что она не видела его уже больше месяца колет неловким нервным переживанием, но она отмахивается от этих мыслей, как от надоевшей мошки, и отворачивается к стене, утыкаясь в нее носом, отворачиваясь от всего мира, забываясь в плененном цветами сне.

***

Саске поднимает глаза к серому небу, рассматривает затянувшие Коноху облака, ловит белоснежными щеками крупные капли дождя. Молодой мужчина равнодушно смотрит на своих друзей, смотрит на роняющего слезы Наруто, на Ируку и Ямато, что едва ли могут сдерживать соленые потоки из глаз, на других людей, что все, как один склонили головы перед гранитным мемориалом. Все вокруг думают о том, что смогли допустить это, не заметили, не помогли, упустили. Саске думает о том, что дождь в день похорон — клише. Он скользит по силуэтам людей, останавливаясь взглядом на сгорбившейся Сакуре, что клонится к земле то ли от истерики, то ли от сильного ветра. Она стоит поодаль ото всех, прячется в черный балахон, из которого торчит лишь розовая макушка, глотает слезы, выплевывает цветы и совершенно не смотрит на Саске, размытым взглядом бродит по имени на черном граните, мотает головой, снова читает. Саске не жалко ее, не жалко Хатаке. Их судьбы лишь подтверждают бессмысленность связей и, тем более, любви. Проходит время, прежде чем все начинают расходиться, один за другим покидают мемориал люди, пока на нем не остаются лишь Учиха и сгорбившийся силуэт бывшей напарницы. Собирается уходить и Саске, напоследок мажет по сидящей около плиты Харуно. На секунду ощущает удивление и даже тревогу — она вся в цветах. Земля подле ее ног вся застлана бутонами магнолии, они на ее волосах, на изрезанных кустарником предплечьях, на сбитых в кровь коленях. И Сакура бьётся в конвульсии, ее рвет на землю, она хватается за горло, часто моргает, глупо открывает рот, в попытках заглотнуть воздуха, запрокидывает голову. Саске стоит на месте, не в силах сдвинуться даже на сантиметр, смотрит, как Сакура падает навзничь, как бьется ее затылок о сырую землю, как перестает трясти ее тело, как цветы беспрепятственно лезут из ее губ. И ему кажется, что она шутит, что это очередная жалкая попытка привлечь его внимание, что она сейчас встанет и непременно бросится ему на шею. Но она не встает, не двигается и вовсе не дышит. Яркие, сочно-розовые магнолии трепещут от порывов ветра, дрожат от падающих на листья капель и не испытывают жалости к своей хозяйке. Она ей уже ни к чему. И Саске уходит, покидает мемориальное кладбище, пересекает главную улицу, спешит к воротам. Игнорирует ливень, что бьет по его щекам, думает, что ничего не чувствует. Думает, что ему нет никакого дела, до Сакуры, до ее глупой болезни, до ее глупой.. Учиха резко останавливается, хватается за грудь и кашляет. Саске думает, что он простудился из-за этого дурацкого дождя и дурацких похорон. Зарождающиеся в его груди цветы дикой вишни так не думают.