А если вот так?

— А если я вот так сделаю? Антон выдыхает, хватает Сеньку за куртку и тянет на себя. У него губы холодные. И от мороза красные щёки. До него дотрагиваться холодно. От него «холодно» — это как всегда. Поцелуй медленный, ленивый. Антон себя насильником ощущает, не иначе. Ему не сопротивляются, но и не отвечают. Как там… расслабить булки и перетерпеть? Шастуна, ебать как, передёргивает. — Нет. Он отшатывается от него, куртку из рук выпускает. Съёбывает из этой подворотни, чиркая на ходу зажигалкой. // — А так? В квартире у Сеньки тепло. Он ощущает это по тому, как после мороза реагирует кожа. Ему бы начать мазать ебало кремом, но это пока меньшая из его проблем. Колени начинают нихуя не сладко ныть, когда Антон на них падает, морщась, потому что больно пиздец. И всё — пиздец. Он — пиздец. Сенька — пиздец. И жизнь ебаная тоже пиздец. Антон обхватывает руками его ноги и утыкается рожей в штанинину. Куртка мешается, с ботинок капает, он уже в луже стоит и со смешком думает, что столько же может нарыдать. Рядом с Арсом вообще как нехуй делать. — Нет. Но его не гонят поганой метлой под зад, и это уже радует. // Антон приносит ему торт и набор чая в пакетиках. Арсений сладкое не любит, а пьёт вообще кофе или нормальный чай, который нужно заваривать, а не дрянь всякую химозную, но откуда Шастуну это знать. Он вообще его не знает. Только липнет, как банный лист, который хуй от жопы отлепишь. Смехуёчки в том, что именно к ней Антон и липнет. Что ещё ему может быть нужно? Антону не верят. Ни единому словечку, ни взгляду испуганному, затравленному, ничему не верят. И даже когда он за Сеньку цепляется и не хочет отпускать, когда говорит быстро и сбивчиво, будто у него времени не остаётся нихуя, — не верят. Будто об стенку горох. — Это ханахаки. — Антон чешет подбородок и прикрывает глаза. Это звучит как «сегодня будет гроза», когда человек — ебанат и до дрожи в коленках её боится: истерично воет и утверждает, что вот сегодня точно именно в него молнией ебанет. Или он от грома обосрётся. — Нет. — Арсений выглядит уставшим. А оно и понятно. Антоха его не осуждает, не каждый вообще-то выдержит божью причуду — подселить в свою жизнь Антона Шастуна. — Я, блять, умру. Копыта из-за тебя нахуй откину. Антон обнимает себя руками. Они прячутся в складах огромной толстовки. Весь Шаст прячется в этой огромной фиговине, будто готов в ней прям щас утонуть и никогда больше не мучиться. Нормальный такой план. Ему в принципе нравится. А если кто-нибудь денег на похороны наскребёт, то будет вообще персик, а то под кустом, как псине, не круто. Но её хоть любящий хозяин зароет, у Антона, например, и его нет. — Ты меня любишь? — Нет. И у него, наверное, никого и никогда уже не будет. — Тогда я умру, блять, на стебельках этих ссаных повешусь. У Шастуна теперь пальцы в волосах, он трёт виски, чтобы не ёбнуться от страха. Это отвлекает. Хоть немного притупляет истеричный жим-жим, — очко как бы не виновато. Оно из-за всего этого само собой сжимает. Он ведь молодой и красивый. Молодой и красивый. Ну что за хуйня? Антон кашляет, и у него изо рта вылетает лепесток, — а вот и букет для зазнобы. Интересно, что он ему на Восьмое марта выхаркает? Можно бизнес замутить к празднику. // — Это очень хуёвая идея. — Арсений закатывает глаза. Он — нормальный человек, не то что некоторые. Он на всякую хуйню не подписывается. Группы с рецептами в «вк» не в счёт. — Это отличная идея. — Антон дёргает его за ремень, снимает и стаскивает штаны вместе с трусами. — Такое ещё никому сблизиться не помогало. — Ну хоть горло мне прочистишь, должен же быть и от тебя какой-то толк. Антон пялится на вставший член, упирающийся ему в ебало. Не нравится Арсению, ага. Только вот у самого Шастуна уверенности как-то поубавляется. Он нервно облизывает губы и думает, как это вообще может влезть в рот. У него вообще-то опыта с парнями нет, хотя Антон всегда был не против. — Можно я лизну? Антон ржёт, слыша, как Сенька приглушённо воет откуда-то сверху. Вот есть «Марш Мендельсона», а есть ода «За что Бог послал мне такого гандона». И тут она. Вообще без вариантов. Антон быстро проводит языком по члену и ничего в общем-то не чувствует. Да, это не как леденчик облизывать, но и не так, чтобы сразу от отвращения блевануть. Ко всему можно привыкнуть. Шаст выдыхает, чтобы собраться силами, а по факту обдаёт головку тёплым воздухом. Арсений сильнее жопой в стену вжимается и запускает руку в волосы, тянет за длинные пряди. Антон понимающе открывает рот и заглатывает член на пару сантиметров. Ему непривычно. Не удобно. Хочется выплюнуть и сглотнуть слюну, которой очень быстро становится много. Загадка века: почему? Он боится поцарапать ему хуй зубами или блевануть, когда он войдёт слишком глубоко. Слишком. Сам Шастун любит пихать по самые гланды. А ещё говорят, что справедливости нет. Вот же она во плоти и отсосать заставляет. Антон двигает губами на пробу и в целом ничего, — мир перед глазами не рушится. Рука в волосах ощущается приятно и громкое дыхание Сеньки — тоже. Антоха пытается взять глубже, не понимая всю эту хуйню про «горло расслабь». Как расслабь-то, блять? И что это вообще такое? Он давится, кашляет и решает сделать проще — помогает себе рукой и пускает в рот, сколько может. Или не пускает вообще. Член в ладони по слюне хорошо скользит. Сенька издает красивый стон, когда Антон ему дрочит и яйца размашисто лижет, втягивая кожу в рот. Ему и самому хорошо. Он глубинный смысл отсоса постигает: пиздато, когда другому удовольствие даришь. Когда Арсений кончает ему на лицо, Антон слизывает пару капель, стекающих на губы. — Ближе, блять, некуда. Веди меня в ванну, мудила. Мне обзор частички тебя закрывают. // — Да куда ты вина столько льёшь? Мясо же испортишь! Откуда у тебя руки вообще растут? Арсений ему фак показывает, а потом глубокомысленно изрекает: — Моя кухня — мои правила. Антон сидит на барной стойке и ногами весело болтает. От него уже даже избавиться не пытаются, хотя можно было бы выкинуть в окно, вдруг жопа не застрянет в форточке, а если застрянет, то Арс неплохо так утеплит окна. — Вот сам это жрать и будешь. А я себе дошик заварю. — Антон зевает, наблюдая, как Сенька у плиты суетится. Он даже фартук надевает, всё по фен шую. И тут бы не зевать, а трахать, но он чёта упахался сегодня в край. — Со вкусом своей бывшей. — Со вкусом бревна что ли? — Не, такой в честь тебя сделают, а я с говядиной люблю. — Антон хватает коробку и с тоской рассматривает. Он сегодня им с Сенькой купил, но этот мажорчик решает выебнуться и мясо в духовке запечь. Ну что за человек, а? Вот чё теперь с этой вкуснятиной делать? — Ну и вали к своей говядине. — Не могу. Мое сердце тут приросло. И шипами вцепилось. Антон пожимает плечами и даже не пытается юлить. С клумбой в глотке не по делу пиздеть лишний раз не хочется — больно. // — Блюй давай, чудовище. Арсений ему тазик приносит как раз в нужный момент, Антона наизнанку выворачивает, и выглядит он так, будто прям щас помрёт. Бред, конечно, но чем чёрт не шу­тит. С Шастуна пот градом течёт, он не понимает, что происходит, перед глазами всё плывёт, его лихорадит, и кажется, будто он уже жарится в адском котле, и сам Дьявол принимает облик Сеньки, — ему ж при жизни не хватило, ага. Можно и после смерти доёбывать, он ведь теперь вечный. — Я умер? — Антон еле слышно хрипит, потому что горло сводит болезненными спазмами. Он снова наклоняется к тазику, внутренности скручивает, он давится, но наружу не выходит ничего. Блядство. Он аккуратно падает обратно, вытирая пот со лба. Как же хуёво, Антон и врагу такого не пожелает. Разве что начальнику своему, а то мудила совсем берегов не видит. Хотя нет, пускай живёт, надо очистить сознание перед смертью от всякой токсичной хуйни. Или уже после смерти. Он так до конца и не врубается. — От чего? От водки? Это надо ой как постараться. — А ханахаки? — Антон пытается изобразить на своей роже вопрос, но его самого именно в этот знак сгибает, и так в целом понятно. — Ну это да. Хана тебе завтра, и рожа будет под цвет хаки. Арсений швыряет ему в рожу подушку, на что Антон сдавленно шипит. У него и так башка идёт кругом, к обвалам сверху он пока не готов. Сенька заваливается в кровать следом.