Напоенный чужой кровью

— Я от этого умру? — Нет, Дазай, это обычное обезболивающее. Огай устало потер виски и откинулся на спинку кресла. По ощущениям, он уже выполнил годовой отчет за всю Йокогаму, а на деле — еще и половины запланированных на сегодня дел не сделал… — Мори-сан, можно я… — Чую не трогать, самоубийств не совершать. — Ну и чем мне тогда заняться? — Отчё… — А, я тут вспомнил, что обещал Коё выбрать платье для Чуи, так что мне пора! Брюнет шустро соскочил со стола и выбежал из кабинета еще до того, как Огай успел ему хоть что-то сказать. *** Отчёты… Дазай их буквально ненавидел. Кто вообще их выполняет?! Ах, да. Все, кроме него. Парень чертыхнулся и вышел из здания. На улице было неприлично солнечно и тепло, отчего он, невольно, зажмурил незабинтованный глаз и приятно потянулся. Решив, что сегодня у него будет выходной, Дазай поправил сползший с плеч плащ и направился вглубь города. *** Всё было хорошо. Органы не задеты, помощь вызвана, а уроды, что стреляли в него откуда-то с крыши, сбежали, словно крысы. Перед глазами начало всё плыть. Еще чуть-чуть — и он отключиться, а делать это, все-таки, не желательно. Нужно контролировать раны. — Ох, парень… Голос, бархатный и глубокий, слышался откуда-то слева. Кое-как Дазаю удалось повернуть голову к нему и сфокусировать взгляд на говорившем. — Что за… — Тише, тише, не трать силы, — парень в странном головном уборе и, почему-то, в пальто присел рядом и вгляделся в лицо Дазая. — Ты… стрелял?.. — Прошу нас простить, мы приняли тебя за другого. Осаму усмехнулся. В голосе незнакомца не то что искренности, но даже заинтересованности не было. Холодный сиреневый взгляд неспешно скользнул по телу, замирая на ранениях. В глазах мелькнуло что-то дьявольское, когда из раны, неприятно хлюпая, выплеснулся сгусток крови. Дазаю захотелось по-детски отодвинуться от незнакомца. Быть слабым на глазах других — унизительно. — Думаю, я могу тебе помочь. — Что? — шатен нахмурился, и всё-таки предпринял попытку отползти. Неудачную. — Я помогу избавиться от боли. Незнакомец ласково улыбнулся. И это не было фальшью. Он… действительно хочет помочь? — Как? — Закрой глаза. Дазай усмехнулся. — Серьезно? Может, еще голову поднять, чтобы резать удобней было? — Я не собираюсь тебе вредить, — в голосе незнакомца проскользнули удивление и легкий укор, словно бы Дазай обидел его своим недоверием. — Я помогу. Избавлю от боли и страданий. Всё еще недоверчиво щуря единственный глаз, Осаму закрыл его и шумно выдохнул. Он боялся, что стоит ему это сделать — и сознание всё-таки покинет его. Но вместо этого он почувствовал, как мертвенно-ледяная рука коснулась его щеки и невесомо скользнула вниз, едва коснувшись бледных, почти обескровленных губ. — Что за… Дазай почувствовал, как его собственная способность откликнулась на чужую. Медленно подняв отяжелевшие веки, он едва успел заметить зеленоватое свечение и полные искреннего удивления сиреневые глаза, а после отключился. *** — О, этот придурок очнулся! — Молчи, псина рыжая… — беззлобно отозвался шатен и открыл глаза. Судя по всему, сейчас он был в лазарете мафии. За столом сидел Мори и что-то писал, рядом сидела Элис и с особым усердием что-то штриховала оранжевым мелком, а на кровати, в ногах, сидел Чуя. Шляпа была на коленях, а плащ брошен на спинку койки, на которой, собственно, и лежал пострадавший Дазай. — Острословишь? — Огай, дописав, повернулся на стуле и впился убийственно-дружелюбным взглядом в коньячные глаза напротив. — Значит, самочувствие уже в норме. — Почему я не умер? — Потому что твоя задница всё еще нужна мафии. — А еще ты отчёты не дописал, — добил Чуя, усмехаясь. — А еще ты мне должен тортик. — Что? За что? Элис слезла со стула, подошла к кровати, встала на носочки и несильно постучала костяшками по лбу Дазая. — Дурак! Еще больше, чем Ринтаро! — где-то сзади возмущённо фыркнул вышеупомянутый, — мне пришлось тащить тебя до порта, потому что машины бы не успели! Девочка обиженно надула губки и отошла от кровати. Дазай сдул кудрявую чёлку и посмотрел ей в след. — Спасибо, Элис, — он хитро улыбнулся, — с меня два тортика и фотки Чуи в платье. — Договорились! — Вы совсем ошалели?! Но двое уже победно дали друг другу пять и Элис вернулась к столу, но теперь уже заняла место на коленях Мори, продолжив рисовать. — Где ты вообще нашел на свою дурную голову снайперов? — Без понятия, — парень выпутался из-под одеяла и сел, опираясь на спинку койки. — Но один из них… — Их было несколько? — Да. Так вот, один из них сказал, что они меня с кем-то спутали. — Печально… — Чуя вздохнул. Дазай уже, было, хотел растроганно похлопать его по плечу, но… — Печально, что не добили. Несмотря на слабость в теле, Осаму удалось отвесить достаточно ощутимый пинок, чтобы Чуя съехал с кровати и больно плюхнулся на голый белый кафель. — Я тебя сейчас сам добью! — Чуя, — Огай качнул головой. — Босс, но вы видели?!.. «Дети…» — Да, видел, но я уже, вроде, сказал, что он нужен нам живым. Задыхаясь от возмущения, Чуя вышел из палаты и уже в коридоре послышался отборный мат. — Элис, сокровище моё, проследи, чтобы он ничего не сломал и никого не убил. — Хорошо, Ринтаро. Девочка чмокнула мужчину в щёчку, соскочила с его колен и направилась вслед за парнем, что-то шепча о «злобной рыжей сестренке». — Итак, рассказывай. — Да тут, в общем-то, и говорить нечего, — Дазай пожал плечами и запрокинул голову назад, потирая разбинтованную шею. Он нащупал шероховатый шрам от петли. Одна из неудачных попыток. — Стреляло трое, скорее всего, на поражение. — Но ты живучий, как я погляжу. — Да вообще проклятье какое-то! — Тот, что подходил — один из стрелявших?  — Нет, его на крышах не было, — уверенно ответил парень. И тут же коснулся собственного лица, точнее, щеки, до которой недавно дотронулся незнакомец. Ничего не было. Дазай, сглотнув, продолжил: — он откуда-то со стороны пришел. — Это он сообщил об ошибке?  — Да. — Странно, что не добил… — Мори-сан, вас Чуя, что ли, покусал? — Не в этом дело, — мужчина задумчиво оглядел парня с головы до ног, обратив внимание на положение руки, — он пытался что-то сделать? Дазай тут же убрал руку со щеки. Непонятная стыдливость краской прилила к щекам, словно бы его уловили в интимной связи с тем незнакомцем. — Нет. Голос не дрогнул. Но Огаю даже не нужен был ответ, чтобы понять: что-то да было. Оставалось непонятным, что именно. Лишних порезов или повреждений не было… Но Дазая и не это беспокоило. Алые, пробирающие глаза вопросительно взглянули в карие. Противостояние продолжалось бы долго, никто просто так бы не сдался, если б в палату не зашёл Чуя. Он быстро сообщил Мори что-то о встрече и указал взглядом наверх. Огай на это устало закатил глаза и вышел из палаты вместе с ним, велев Дазаю отдыхать. *** Сколько уже прошло? Неделя? Две? Пять? Или всего день? Достоевский устало закрыл лицо ладонью. Как же он устал… Рядом с диваном, на котором он лежал, на столе, лежала тонюсенькая папка. Досье. Которое было абсолютно бесполезным в плане информации. «Осаму Дазай. 18 лет» — всё. Такое ощущение, что парня не существует. Если бы не фото — Фёдор бы даже не узнал о нем. А узнать было нужно. Во что бы то ни стало… *** Дазай забил на запрет Мори и покинул палату уже через два дня. Лежать без дела было скучно, тем более, Чую к нему не пускали — для блага всей мафии. Он спешно забинтовал всё тело и, прячась от охраны, вышел на улицу. — Дежавю какое-то… День был таким же солнечным и теплым, как и два дня назад. Не изменилось ничего от слова совсем. Непонятное предчувствие ножом по стеклу скользнуло в душе и исчезло. Только осадок остался… Но Дазай, с привычной беспечностью, затолкал его куда подальше и, весело насвистывая, двинулся в город. *** По понятным причинам его путь окончился там же, где и два дня назад. Следы его же крови до сих пор уродливыми пятнами украшали асфальт и стену здания, к которой он прислонялся. Парень поморщился и стал оглядываться: естественно, сегодня уже никого не было. Только с одной, самой низкой, крыши слышался детский смех. Видимо, дети забрались туда и сейчас беззаботно резвились. Повезло им, что взбрело им это в голову сегодня, а не два дня назад… — Тянет к месту, где чуть не расстался с жизнью? Дазай резко обернулся и чуть не врезался в незнакомца с сиреневыми глазами. Сейчас они были насмешливыми, но очень уставшими. Под ними пролегли глубокие тени, а сам взгляд потускнел, словно бы у красок глаз убавили яркость. — Да вот кровь обратно хотел собрать, а тут уже и нечего… — Дазай наигранно пожал плечами, но сделал шаг назад. Дьявол всё еще скрывался во взгляде незнакомца, стоило упомянуть кровь. — Жадность — грех. — Если я запишу все свои грехи на бумагу, то ты сможешь поклеить новые обои. — Хватит? — Еще останется. Незнакомец хмыкнул и отвернул голову в сторону. — Почему ты не умер? — А так хотелось? — Осаму, стараясь как можно незаметнее, рассматривал своего собеседника и всё больше хмурил брови. Тот промолчал. Казалось, он вообще ушел в себя. — Эй?.. — Как давно это было? — вдруг отозвался незнакомец и взгляд всё еще задумчивых глаз переместился на Дазая. — Два дня назад. Успел забыть обо мне? — Не успел зафиксировать это в памяти. Дазай заинтересованно приподнял брови. — Как твоё имя? — Фёдор. Фёдор Достоевский. — А я… — Дазай. Осаму чуть прищурил незабинтованный глаз и случайно пересёкся взглядом с Фёдором. Пусто. — И всё же, почему ты еще жив?.. С этими словами Достоевский поднял тощую руку и, уже было, коснулся щеки парня, но тот сделал шаг назад. — Потому что печально везучий. Фёдор на мгновение замер. Взгляд, снова сосредоточенный, змеей прополз по бинтам Осаму, вскрывая за собой каждый. Еще немного, и Дазай решит, что его бессовестно раздевают глазами. Рука вновь потянулась к лицу парня. И на этот раз достигла цели: холодная, словно у покойника, сопровождающаяся зеленоватым свечением. Свечением способности Дазая. — Ты ангел?.. В глазах напротив было чистое восхищение. В это время ледяная рука продолжила свой путь по теплой коже. Пальцы мягко обвели линию челюсти, коснулись губ и с лёгким нажимом приоткрыли их, вырвав теплое дыхание. И всё сопровождалось активированной способностью Дазая. — Вечно живой… — Ты… — Дазай тяжело сглотнул, — пытаешься меня убить? — Избавить от страданий и боли.  — Теперь это так называется? Вместо ответа Фёдор коснулся запястья Осаму, цепляясь и оттягивая бинты у самого края. — Тебе можно, а другим нельзя? *** Достоевскому впервые выпал шанс ощутить чье-то тепло. Обычно ему удавалось потрогать уже холодные трупы, а здесь… живое. Руки Дазая были до смешного просто связаны его же рубашкой. Но он понимал: его не пытаются удержать здесь. Ему лишь показывают, в чьих руках контроль. А контроль сейчас был в ледяных, не нагревающихся со временем руках, которые задумчиво, по какой-то особой траектории блуждали по телу. Пальцы мягко надавливали в разных местах, словно что-то искали. И находили: то и дело тяжёлое, прерывистое дыхание, граничащее с чем-то более интимным, опаляло лицо напротив. Пальто было бережно повешено на вешалку, странный головной убор, так приглянувшийся Дазаю и имевший непонятное название «ушанка», сейчас покоился на столе. Парню нравился чужой профиль, больше не скрытый тяжёлой, тёплой одеждой. Худой, едва ли не тощий, с бледной, матовой кожей, выпирающими костями и тонкими, прекрасно синими, как изморозь, венами. Дазай податливо выгибался в такт чужим прикосновениям. Они не были развратными, но были наполнены интимностью, словно здесь и сейчас соприкасались не тела, а души. Белая рубашка на чужих плечах слегка сползла в бок, оголяя плечо. Парень не смог не поддаться искушению: резко подавшись вперед, он впился жадным укусом в чужое плечо. До боли приятно, до красоты уродливо. Фёдор сжал каштановые волосы в кулак и запрокинул голову, прикрывая глаза. «Какой он живой…» Обжигающее тепло крошечными капельками потекло вниз. Достоевский удивленно посмотрел на свое плечо, а потом на парня: на лице красовалась кровавая ухмылка. Но она была не долгой: едва кровь, даже его собственная, попала в поле зрения Фёдора, ему, похоже, сорвало крышу. Не дьявол, а дикие бесы заплясали в сиреневых глазах. — Закрой глаза… Осаму хотел что-нибудь спросить. Или уточнить. Может, воспротивиться. И даже уйти. Но вместо этого он послушно закрыл глаза, а после почувствовал, как легкая ткань ложиться на глаза. Он незаметно втянул носом запах и понял — это рубашка Достоевского. От нее невесомо, словно призрачный шлейф, исходил запах чая. Дазай ни на мгновенье не остановил свою способность. И Фёдору это нравилось. Зеленое свечение словно бы говорило о том, что он не властен над жизнью этого парня. Достоевский не может забрать его жизнь в свою коллекцию. Поэтому, словно возвращаясь в детство, в Россию, он мягко сдунул пыль времен с еще одной коллекции. Маленькой, но гораздо более ценной. В руках, сверкая начищенной до блеска сталью, сверкнул нож. Красивый, изящный, тонкий — словно продолжение руки хозяина. Так же мягко, как и касание руки, он вспорол нежную кожу под ключицами. Тяжёлое дыхание сменилось всхлипом. Дазай болезненно зажмурился, против воли выгибаясь навстречу холодному оружию. Кровь обожгла руки Фёдора. Раскалённой лавой она потекла по бокам, собираемая в бледные ладони. Он едва подавил в себе желание умыться этой кровью, словно святой водой. С трепетом, и, в тоже время, нещадно, Достоевский наносил новый порез. Вдоль живота, замерев в самом низу, нож плавно, словно так и должно быть, вошел в худое, горячее тело наполовину. Сверху раздался стон. Стон, полный боли и… наслаждения. Мазохистского удовольствия, порочного. Фёдор наклонился и провёл языком вдоль пореза, не вынимая нож. Он упивался кровью. Солёной, но в приступе гематофилии казавшейся сладкой и терпкой, как вино. Святое вино, опороченное грязным желанием. Безумное сочетание. Безумно прекрасное сочетание. Парень мелко дрожал при каждом новом порезе. Каждый раз, когда нож входил в него — его выгибало от удовольствия. Его сейчас пытал не Достоевский, нет. Его сейчас пытала смерть в его обличии, желавшая больше его крови только одного: чтобы живое пламя, что пожирало его все годы изнутри, залило кровью. Залило навсегда. Без права хоть на одну искру. Кровь Дазая залила всю кровать, впитавшись в простыни, в оставшуюся одежду на нем и на Достоевском. Слабеющее тело всё меньше отзывалось на безумные ласки и дико желанные прикосновения. Сознание вместе с жизнью оставляло хрупкое тело, медленно, но верно перебираясь в коллекцию Достоевского. — Мой ангел… больше тебе не придётся страдать… «Это эхо?.. знакомый голос…» Дазай приоткрыл дрожащие веки и встретился взглядом с сияющими сиреневыми глазами. Живые, напитанные чужой кровью, напоенные чужой жизнью. Достоевский был прекрасен вот таким, живым. Дазай понял, что было не так в самую первую встречу: в этих глазах не было этого очаровывающего блеска. — Больше не будет больно… А губы у него оказались тёплыми и мягкими, словно одна единственная неверная деталь в образе. Достоевский целовал мягко, успокаивающе, оставляя на языке солоноватый привкус. Но от этого было сладко на душе. — Самая прекрасная жизнь… *** — Дазай… Дазай!.. Дазай!!! Парень дернулся и тут же зашипел от боли. Чуя, до этого взволнованно нависающий над ним, теперь держался за нос и старался не опускать голову вниз. — Я Дазай… — Ты дебил! — Я дебил… Чуя удивленно обернулся на парня, но тот снова лежал на кровати без сознания. «Зато точно живой…» Рыжий, продолжая держаться за нос, вышел из палаты. Если этот утырок жив — переживать не из-за чего. *** Достоевский убрал руку от уже холодного трупа. Тело, сражённое его способностью, грузно упало на асфальт, который тут же затопило кровью. — Грязно… Фёдор поднял глаза к небу и вдруг почувствовал, что что-то не так. А где… — Здравствуй, Фёдор Достоевский. Нет. Из тени вышел брюнет в белой ушанке. Такого не могло случиться. Бинтов немного поубавилось, но Достоевский-то знал, что это только внешне. Его жизнь… На губах брюнета растянулся хищный оскал. — Здравствуй, Осаму Дазай.