Любовь по-французски

       Жан       Недалеко от кафе ждал «под парами» комфортабельный туристический автобус, рядом с которым двое молодых парней отмечали прибывающих на экскурсию ребят из Израиля.       — Даня, это твой «хавер»? (друг) — услышал я знакомое слово от одного парня, что ставил в список галочки и улыбался всем присутствующим. — Хорошо, что автобус большой, мы можем взять ваших французских друзей на прогулку, тем более, их помощь и знание города могут нам быть полезны.       Из автобуса показалась рыжая с косичками голова, и я понял, что буду не единственным гостем в этой поездке.       — Алекс, — протянул мне руку коренастый парень и как-то странно, с прищуром, на меня посмотрел.       — Андре, — тут же подал свою мой соотечественник.       — Жан, — ответил я, пожав руки обоим и отыскивая взглядом куда-то пропавшего Даниэля.       — Ребята, вы теперь «свои», а значит, если захотите продолжить самостоятельно, не забудьте поставить в известность одного из нас. Я, кстати, Эстер.       Сзади подошла приятной наружности молодая женщина, всем видом показывая, что она не одна из коренных жительниц: лицо совершенно без макияжа, что сразу приравнивает её к немецким фрау, а одежда — словно донна примчалась ранним утром с испанской фазенды: короткие шорты и майка поверх спортивного топа. На ногах резиновые шлёпанцы. Зашибись! И в этом она собралась осматривать одну из главнейших достопримечательностей Парижа и всея Франция.       Ну что ж, Даниэль упоминал, что их мадемуазели простые и неприхотливые в выборе одежды, для них неважно чужое мнение, главное, чтоб было удобно и комфортно. Например, можно выйти на улицу и встретить соседку по площадке, в пижаме выносящую мусор, провожающую ребёнка в школу или садик — для этого не нужно переодеваться, тем более, потом «гверет» (молодая женщина) может снова вернуться в постель. А вот еврейская бабушка Даниэля со своим советским воспитанием не выйдет на улицу, не подкрасив губы, даже если она просто выносит мусор. Да, уж…       Даниэль нашёлся в компании двух девушек, одна из которых повисла у него на руке, а вторая заглядывала в глаза, почти касаясь его лица своим носом. Они разговаривали на иврите и улыбались, поглядывая в мою сторону.       — Сами у него спросите, — переходит на французский. — Пойду займу места в автобусе.       Кстати, израильские девушки очень даже ничего, особенно их глаза и волосы. Если наши любят стрижки, то эти предпочитают длинные. Та, что висела на Дане, имела чёрные глаза и такие же волнистые волосы. А если учесть, что её рост чуть меньше моих ста восьмидесяти, весит где-то около пятидесяти пяти, то её смело можно выпускать на подиум. Красотка. Но…       — Да, я вас слушаю, — говорю, переводя взгляд с одной на другую.       — Даня сказал, что у тебя есть девушка. Но разве мы не можем надеяться, что она не убьёт ни тебя, ни нас, если мы проведём некоторое время вместе?       Вот это поворот. Неожиданно.       Поднимаясь на ступеньку автобуса, Даниэль бросил взгляд в нашу сторону, и он не был тем доброжелательным, что минуту назад. Что-то обидное и нехорошее читалось в нахмуренных бровях и опущенных уголках губ. Ух ты! Какой он милый. Теперь буду знать, как его позлить.       — Девчонки! Вы такие классные! Я бы с удовольствием поболтал с вами, и даже погулял, — Даниэль скрылся внутри, когда я приобнял обеих за плечи, — но у нас с Гроссманом особенная развлекательная программа почти что на каждый вечер. Если что-то изменится, я ему скажу, и мы обязательно погуляем вместе.       — Мы слышали, что у вас бывают довольно-таки весёлые вечеринки, — черноглазая почти касалась моей щеки, припечатываясь бедром к моему боку. — Может, можно и нам как-нибудь попасть туда?       — Ух, — воздух закончился от такого внезапного нескромного вопроса. — Беседер (часто повторяемое и запомнившееся слово на иврите, которое можно применять как «хорошо», «порядок», «в порядке», окей, и вообще, как я понял, самое их любимое слово), если будет в ближайшие дни, я за вас замолвлю словечко. А пока простите, — и руки покидают выгибающиеся спины, отчего на лицах девушек появляются унылые выражения.       Запрыгиваю в автобус, за мной поднимаются разочарованные девчонки. Оказывается, только нас и ждали. Дверь закрылась.       — Жан, иди дальше, там наши сумки, а я позже подойду, — говорит мне Даниэль, которого нахожу в компании Алекса. Сидят рядом и улыбаются мне, ненадолго прекратив о чём-то шептаться.       А вот это мне почему-то не нравится. Настроение пропадает враз, и мне хочется сделать какую-нибудь глупость, например, сесть рядом с девушкой или вообще выйти из автобуса. Но почему? Я что, ревную? Эти двое вроде просто сидят рядом. Просто разговаривают. Просто что-то обсуждают.       Как только сажусь в кресло, автобус плавно трогается, и мы держим курс на центральную улицу Парижа.       Минут через пятнадцать ко мне наконец-то подсел Даня, причём с задумчивым видом.       — Вы с этим парнем дружны? — хочется прощупать почву.       — Ну, можно сказать и так. Мы с ним оба выходцы из Союза, то есть из СНГ. Хороший парень.       — Трэ симпотик! — констатирую факт, хотя из них двоих мой Даниэль всё-таки лучше. Мой Даниэль. Вот же ж. Я даже не знаю, что он думает о том, чтобы попробовать отношения с парнем. У меня, хоть и горький, но есть опыт, а Даниэль по всем характеристикам натурал.       — О чём болтали? — не унимаюсь.       — О погоде, о поездке, — улыбнулся и уставился на свои руки, что положил с растопыренными пальцами поверх коленей.       — Не вешай мне салат на уши, — тоже смотрю на его длинные и тонкие пальцы. Даниэль заходится звонким смехом, обращая на нас внимание доброй половины автобуса.       — Даня, о чём смеётесь? — Таль и Лиз перегнулись через свои сиденья, что находятся в другом ряду и чуть подальше.       Посмеявшись, он даже упал лицом ко мне на грудь, но тут же отпрянул, хотя я придержал его за плечо и оставил там свою руку.       — Говорят, «не вешай мне лапшу на уши», а не салат.       — Это у вас так говорят, а у нас вешают салат на уши, — не удержался и захватил рукой шею, пригибая парня к себе. Как приятно его голова покоится на моей груди, и пусть это длится совсем недолго, но от этого сердце начинает биться сильнее, а уши предательски краснеют, чувствую, даже горят.       — У нас по плану прокатиться два круга вокруг Триумфальной арки, — устроившись на мне удобнее и загибая пальцы, говорит Даниэль, — затем прогулка по Елисейскому дворцу, где-то там нас напоят кофе с круасанами, затем площадь Согласия, а…       — …а затем, — перебиваю, накрыв его пальцы своей рукой, — мы отстанем от группы и будем гулять своим маршрутом. Есть возражения?       Даниэль поднимает голову, и наши лица почти соприкасаются. Делаю лёгкий кивок, ударяя своим носом по его и совсем немного трусь о кончик. Даня жмурится, как зайчонок, и открывает глаза, растягивая заразительную улыбку на всё лицо.       — Идёт, — говорит и плавно выбирается из моего захвата. — Девчонок с собой возьмём? — кивает в сторону Таль и Лиз.       — Давай не будем. Хочу тишины и покоя, а с ними разве это возможно, особенно с малой?       — Беседер, — соглашается Даниэль и отворачивается к окну. Затем достаёт из рюкзака телефон и начинает тыкать в папки, всё-таки останавливаясь на фото. Обиделся? Да нет, вроде продолжает улыбаться. И тут слышу:       — Жан, а что ты можешь рассказать о том, чем для тебя лично является собор Парижской Богоматери?       Оказывается, пока мы обсуждали свои планы, Андрэ рассказывал всему автобусу истории Парижа. Добравшись до сгоревшего в апреле собора, он решил узнать моё мнение, как местного жителя.       — Сижу я дома, не помню, чем занимался, вдруг слышу на улице необычное движение и шум. Как-то подозрительно, вот я и вышел. Из услышанного понял, что пожар и что горит национальное достояние. А я ведь так люблю Нотр дам де Пари великого Гюго и его несчастного Квазимодо… А если серьёзно, конечно, это очень печально. Париж мог лишиться не столько старинного сооружения и шедевра, сколько частички истории всей страны. Надеюсь, что собор восстановят в более короткие сроки, в отличие от Саграда Фамилия*…       Даниэль смотрел на меня с восторгом, и его приоткрытый рот просто манил.       — У меня тоже появилась идея. Если не сегодня, то, может быть, в другой раз съездим на это место?       — Конечно, мы туда съездим, — заверил я его. — Но сегодня всё будет так, как я хочу.

***

       Даниэль       Так бы и шёл за этим парнем. Пацан сказал — «будет по-моему», пацан сделал.       Всё утро мы гуляли с группой по центру Парижа, рассматривая основные достопримечательности столицы Франции. Фото на фоне Триумфальной арки с разных ракурсов, на фоне Эйфелевой башни, возле Елисейского дворца — стоя в разных позах, сидя и лёжа на траве, с девчонками и всей группой, но больше всего кадров, конечно, с ним, солнечным зайцем, как я его прозвал за неугомонность и подвижность, а также улыбку, что дарил направо и налево, хотя я предпочитаю думать, что она предназначена была только мне.       — Даниэль, — когда все пошли пить обещанный кофе с выпечкой, мой француз уже стоял с двумя стаканчиками дымящегося напитка, — я предупредил Андрэ, что дальше мы сами. Думаю, девчонки обидятся, но как там в России говорят? На обиженных овощи для салата возят?       — Жан, — осторожно беру стаканчик, касаясь его пальцев своими, и понимаю, что он специально долго не выпускает картонку из рук, или мне только кажется, — опять ты всё путаешь и шутишь, — задерживаю взгляд на руке француза и тоже не тороплюсь.       Наконец напиток попадает ко мне, и мы ещё какие-то секунды смотрим друг другу в глаза. Недолго любуюсь его ямочками от улыбки, а затем мы, как два шпиона, зыркнув глазами на группу, что шумит недалеко, совершенно не обращая на нас внимания, разворачиваемся и поспешно ретируемся в другую сторону.       Дорога от Триумфальной арки до Эйфелевой башни заняла у нас минут сорок неспешным шагом. Затем мы погуляли по Марсову полю, поболтали, сидя на траве, как это делают французы. Я рассказал Жану, что израильтяне — самый простой народ: где устал, там и присел. Им неважно, что трава, что асфальт, что пыль на дороге. Также их не беспокоит мнение других о том, что они в это время могут достать огромный сэндвич с разными пахучими приправами (действующими на окружающих своим ароматом) или, ещё лучше, — контейнер с готовой пищей, и запросто всё это поедать, не обращая ни на кого внимания.       — Вот скажи мне. Ты бы мог во время урока достать сэндвич и начать его жевать, когда все слушают, а учитель эмоционально распинается, доказывая какое-нибудь уравнение? Нет? Вот и я бы не смог. А у нас в классе есть такие, вернее, были в младших классах, и им даже не делали замечания.       Жан удивлялся и улыбался, рассказывая и свои истории, что были совсем не похожи на мои. Погуляв недолго вокруг башни, он тянет меня ко входу, хитро поглядывая.       — Время обеда. Самое то для спокойного отдыха над землёй. Людей в очереди поменьше, если бы знал, заказал бы билеты по интернету, вообще не ждали бы. Поехали, — и, купив билеты, отстояв в очереди добрых полчаса, мы поднялись в стеклянном лифте на самую высокую площадку.       Не забываю делать шикарные снимки, а также селфи с Жаном, что так и льнёт ко мне. Я уже давно привык к его постоянным прикосновениям. Жан, не стесняясь, может взять меня за руку, положить свою на моё плечо, притянуть к себе за талию, поправить кепку или волосы под ней. И мне это безумно нравится. Я даже жду, когда его пальцы в очередной раз коснутся моей кожи.       Обзорная площадка заполнена до отказа. Кругом люди, в основном, туристы всех рас и национальностей. Никому нет ни до кого дела. Все любуются, фотографируются, разговаривают и восхищаются.       — Вы не могли бы нас сфотографировать? — слышу родную русскую речь. За нами стоит парочка, парень обнимает девушку, протягивая фотоаппарат. Интересно, как они поняли, что я понимаю по-русски?       — Пожалуйста, — отвечаю также на русском и делаю несколько снимков на фоне города. — А теперь нас.       Телефон берёт девушка, видимо, ей лучше удаётся это действо, и мы с Жаном отходим к панорамному окну. Позируем с вытянутыми двумя пальцами и языками, затем касаемся головами, ещё кадр, когда смотрим друг на друга, и в какой-то момент Жан резко прижимает меня к себе, и наши губы соприкасаются.       — Последний кадр отпадный. У тебя классный парень, он француз? — спрашивает девушка, отдавая телефон.       — Да, — смущаюсь и не знаю, куда спрятать глаза. — Он действительно классный.       Мы поблагодарили друг друга за помощь и в тот же момент меня подхватывает рука за талию и увлекает к лестнице.       — Куда? — не пойму, почему так быстро и почему на лестницу.       — Это русские? О чём вы говорили? — тянет уже за руку Жан.       — Просто попросили, а потом поблагодарили.       — А почему ты так покраснел и смутился? — не отстаёт мой француз (странно, когда я стал его считать своим?)       — Они подумали, что мы парочка, — снова смущаюсь и краснею.       На лестнице, как ни странно, никого нет, и Жан, разворачивая меня к стене, слегка прижимает, проталкивая одну ногу между моими коленями.       — Ты же не против? Давай, попробуй, — и накрывает мои губы своими, не дождавшись от меня ответа.       Внезапный испуг тут же меняется лёгкой растерянностью, которая плавно переходит в чувство, мне до сих пор не знакомое. Горячая волна возбуждения пронеслась по всему телу, заставляя ноги подкоситься, руки — задрожать, а сердце — учащённо забиться. Стараясь не показать своего состояния, опускаю руки на плечи, а затем спину Жана и уже через мгновение всем телом прижимаю его к себе. Мягкие губы, до этого только изучающие мои лёгкими покусываниями и облизываниями, почувствовав приглашение, стали жёстче. Язык тут же ворвался в приоткрытый рот, пройдясь по зубам и нёбу. Качнувшись навстречу, я замер, когда наши языки соприкоснулись, изучая друг друга. Бирюзовые глаза, как и мои, не отрываясь смотрят внимательно и пристально.       — Даниэль…       Зарываюсь лицом в его плечо, пока мысли, как и глаза, мечутся в разных направлениях. «Мы поцеловались! Мне понравилось! Мне нравится этот парень. Я ему тоже, наверное, нравлюсь. Или как?»       Закрываю глаза и считаю до пяти. Может быть, мне всё это снится? Нет, вот он, мой «солнечный заяц», стоит рядом, я чувствую его дыхание, его тепло, его желание.       — Жан?       — Что скажешь? — отстранившись, он не выпускает меня из своих рук, выискивая ответ на лице. — Как тебе первый поцелуй с парнем?       — Первый? — распахиваю глаза и вскидываю брови в изумлении. — Ты же говорил, что мы уже целовались? — по хитрой улыбке вижу, что меня обманули, и даю лёгкий тычок в бок. Жан картинно складывается пополам и наигранно стонет, затем прижимается лицом к моему животу и поднимается выше. Дойдя до выреза, проводит языком по шее, прикусывает выпирающую ключицу, от чего меня «прошибает током», и тело выгибается ещё больше, впечатываясь в тело Жана.       — Наверное, нам стоит поменять место на более спокойное и безопасное, — говорит моё наваждение, коротко целуя в губы.       Затем он берёт мою руку, сплетая пальцы, и мы покидаем лестничную площадку. Нервно ждём лифт. Не могу всё время пялиться на его улыбающуюся физиономию, особенно меня смущают его ямочки, поэтому стараюсь отводить взгляд. А Жан, не стесняясь, смотрит и ничего не боится. Не боится презрения. Ему всё равно на осуждающие взгляды. Его не волнует мнение окружающих.       Оглядевшись, понимаю почему. До нас никому нет дела. Все заняты собой, своими делами и проблемами. А я, взращённый родительскими запретами на «неприлично» и «некрасиво», остаюсь где-то там, двадцать лет назад, когда обниматься и целоваться на улице нельзя, а уж если вы одного пола, то это вообще позор.       Почти час мы ехали домой и болтали о всякой ерунде. Рассказывал больше Жан, а я слушал и иногда вставлял свои пять копеек. У него, как и у многих французов, желание и умение рассказывать идёт наравне с любовью к булочкам и сырам. И мне нравилось его слушать. Иногда спрашивал про непонятные слова и фразы, которыми он, забывая, что я не коренной француз, сыпал направо и налево. _______ *Храм Святого Семейства, полное название: Искупительный храм Святого Семейства (кат. Temple Expiatori de la Sagrada Família, иногда по-русски неточно называется собором Святого Семейства) — церковь в Барселоне, в районе Эшампле, строящаяся на частные пожертвования, начиная с 1882 года; знаменитый проект Антонио Гауди.