Любовь по-французски

      Даниэль       Просыпаюсь медленно, словно выплываю на облаке и плыву по небу, а всему телу так легко, что не ощущаю ни себя, ни что-либо вокруг. Может, я умер и уже в раю? А что, умирают же некоторые от оргазма во время секса.       Через шторы на окне пробиваются первые, а может, и нет, лучи утреннего солнца. Стоп. Я не в своей комнате, не в своей кровати. И рядом нет Жана.       Резко сажусь и рукой провожу по голому животу — чисто и сухо. Может, приснилось? Нет. Голый, и губы пекут неимоверно. На ощупь пухлые. Всё тело ноет, и от приятных воспоминаний тоже. Классно-то как! Устранение утреннего стояка — чепуха по сравнению с тем, что организм пережил несколько часов назад. И снова стоп!       Подскакиваю и, найдя рядом с кроватью трусы и штаны, втискиваю в них свои ноги, на ходу натягиваю на ягодицы и выскакиваю в коридор. С первого этажа доносится ритмичная мелодия с завываниями модного певца, и я бы подумал, что дежавю или день сурка, но ночные события говорят об обратном: всё на своих местах. Вот только память подсказывает, что у меня могут быть неприятности, ну, или неприятные моменты.       Пританцовывающий у стола Жан возвращает на лицо улыбку, и я бы присоединился, но вчера никто не подумал дать мне время на сборы. А собрать элементарные вещи первой необходимости на пару дней дело нехитрое, но и не простое. Так сразу не сообразишь, что, кроме трусов, носков и зубной щётки, нужно бросить в сумку.       — Скорее, соня. Чай, вернее, кофе, стынет.       От этих слов и обезоруживающей улыбки на лице француза становится теплее.       На столе стоит блюдо с румяными корочками тостов с джемом и сыром. Бросив беглый взгляд на настенные часы, прикидываю, сколько у меня есть времени до выхода, и запрыгиваю в ванную комнату для гостей на первом этаже. У Элен, если что, в комнате своя, отдельная.       Со скоростью звука привожу себя в порядок и возвращаюсь к столу, где меня ждёт мой заяц. Мой солнечный человек.       — Давай быстрее, а то твоя подруга уже телефон оборвала.       — Ээы? — вскидываю брови в немом вопросе. — Какая? Какой телефон?       — Твой, какой ещё? Я забрал из комнаты, чтоб не разбудил.       О, волнуется?       — А сам когда встал?       — Часа полтора назад.       — Ах да, ты ж мало спишь. И… ты… — смотрю на свой живот, получаю пошлый кивок и игру бровями в ответ. — Так что там подруга? — уже жуя тост с любимым сыром и отпивая ароматный кофе, стараясь не думать о том, что за мной поухаживал парень, когда я спал.       В руки, что в последний момент успеваю вытянуть вперёд, прилетает андроид, открыв который, удивляюсь двадцати трём неотвеченным вызовам. От Таль. Переживает. Быстро набираю «перезвонить», вытираю салфеткой уголки губ и делаю серьёзный вид. После второго гудка грозный голос вещает, что Гроссмана, то есть меня, ждёт расстрел, виселица, гильотина и харакири в одном лице, если я через двадцать минут не буду стоять в условленном месте, при параде, живой и здоровый. Отвечаю «Есть, мадам» и кладу трубку с уже сброшенным звонком.       — Что? Шумит?       — Злая. Уверен, влетит по первое число и за то, что бросил… бросили с малой, а сами гуляли, и за то, что не отвечал на звонки.       Жан встал и отнёс в мойку чашку с блюдцем. Обойдя стол, стал сзади, положил руки на мои плечи. Медленно провёл ладошками вниз к груди и наклонился к самому уху, потёрся щекой о мою и, вернувшись к уху, укусил за мочку. Задираю голову и тут же попадаю губами в плен.       — Ммм… — голова идёт кругом. Хочу ночного повторения, да что там, хочу элементарно сидеть и обниматься. Ну, ещё и целоваться.       — А может, ну его? Останешься?       — Чёрт, я же не успеваю, — подскакиваю, но остаюсь стоять на месте, удерживаемый беспощадной хваткой. — Жан. Всего три дня. Я быстро. Меня Таль растерзает.       Пытаюсь выбраться из желанного плена рук и ноги, ловко заброшенной на моё бедро, но Жан начинает дурачиться, прижимает к стене и уже вместо лёгких поцелуев начинает покусывать шею, щекотать рёбра и пощипывать ягодицы. Захожусь звонким смехом, сползая на пол.       — Ма шер. Я понимаю, что ты бы предпочёл, чтобы Даниэль остался, но если он так хочет поехать, ты не должен препятствовать.       Элен так тихо появилась в дверях гостиной, да и за смехом и нашими неприличными занятиями мы бы её ещё долго не заметили, не подай она голос. Интересно, сколько она уже тут стоит и как много видела и слышала?       Подскакиваю, лицо-уши и без того пунцовые, дыхание прерывистое, губы после ночи в таком состоянии, что пытаюсь закусить то одну, то другую. Спасибо, Жан задвинул меня, выступая немного вперёд, и, как ни в чём не бывало, говорит спокойным, немного сбивчивым тоном.       — Бабуль, Даниэль… эээ… не выспался, поэтому я решил его слегка растормошить.       — Если бы ты ещё дал ему поспать, а не занимался тормошением всю ночь. Иди, помоги другу, — Элен сделала нажим на слове «друг», совершенно проигнорировав «бабуль», — собраться, а то ведь автобус ждать не будет, а мадмуазель Таль его точно растерзает. И будет права.       Ровная спина. Царственная осанка. Приподнятая самую малость голова и полуприкрытые веки — хочется упасть ниц и целовать ноги. Не бабушка, а золото. Неужели она всё видела, слышала и ничего не спросит? И что значит «если бы ты дал ему спать ночью»? Неужели мы так шумели, что было слышно на первом этаже? Господи! Я готов был провалиться в преисподнюю, если такое место существует.       Взмываю по лестнице за секунды, залетаю в комнату, останавливаюсь посередине и наклоняюсь, упираясь руками чуть выше колен. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Сзади хлопает дверь, меня подхватывают сильные руки и бросают на кровать. От неожиданности не сопротивляюсь и, уже лёжа на спине, мои губы кусают, терзают и засасывают в сумасшедшем поцелуе.       — Жан! Ты с ума сошёл. Бабушка, она же всё видела и слышала. Что теперь будет?       — Всё будет «беседер», — дразнит меня мой заяц, резко встаёт и убегает в свою комнату. В голове непонятный шум и полная неразбериха. Как я теперь посмотрю в глаза Элен? Как мне дожить в её доме после того, что она видела? Бросаю в рюкзак несколько самых необходимых вещей — пару носков и боксёры, шорты, майку и футболку поло. В такую же поездку по Израилю я бы взял в три раза больше, потому что в эту пору после каждого выхода на улицу следует переодевание из-за жары и влажности. Особенно, если случается хамсин* или шарав*.       Зубные принадлежности лежат в специально предназначенной сумочке, которые выдают в бизнес-классе самолёта. Ею я пользуюсь уже несколько лет, держу специально для туристических целей. Кручу головой, нахожу зарядное устройство. Что ещё? Очки, бейсболка, бумажник, паспорт и страховка. Вроде бы всё.       Жан также быстро влетает в комнату с небольшим пакетом, который ловко пихает в мой рюкзак, подхватывает мою безвольную тушку, чмокает в саднящие губы и подталкивает к выходу.       — Дальше сам, — кидает вдогонку, стоя на верхней ступеньке.       По дорожке к воротам бросаю прощальные слова Элен, как всегда, сидящей в любимой беседке в окружении цветов и с неизменной книжкой на коленях. Она сдержанно улыбается и кивает, наклонив голову чуть влево.       Это просто катастрофа. Так стыдно мне ещё никогда не было. Позор на мою «седую» голову.       Машинально задираю голову вверх, на окно второго этажа, и цепляюсь взглядом за светловолосое чудо, что провожает глазами, с такими родными ямочками на щеках и вымученной, грустной улыбкой. Едва заметно киваю и срываюсь на лёгкий бег.       В автобус заскакиваю последним, получив со всех сторон упрёки и неодобрительные возгласы по поводу несобранности и непунктуальности. Пропускаю все выпады мимо и ищу глазами подругу, которая находится почти в самом конце рядом с одной из тех, что пытались склеить моего Жана.       Злые, с прищуром, глаза и движение двух пальцев, указательного и среднего, сначала в свои, а потом в мои, предупреждая, что она за мной следит. Рассеяно пожимаю плечами и, захваченный железной хваткой чьей-то руки за пояс моих коротких штанов, падаю на сиденье сбоку, впечатываясь в плечо нашего охранника. Алекс, как ни в чём не бывало, отпускает мою штанину, пялится в окно, за которым уже меняется картинка. Автобус плавно выруливает по узкой улочке и держит курс на Лизьё — городок, в котором нам предстоит провести три дня и две ночи. Дни обещают загрузить так, что ночью нам захочется обнять подушку и мечтать о том, чтобы утро наступило как можно позже.       Ну что ж, посмотрим, что там приготовили наши спонсоры.       Пейзажи за окном пока городские, часто нами виденные, поэтому, молча привалившись головой к сиденью, тут же проваливаюсь в дрёму, потому как даже по ровным французским дорогам сон в вертикальном положении да ещё и с периодическими толчками на светофорах, ко мне никогда не приходит. За те несколько часов, что мы ехали, раз десять открывал и снова закрывал глаза, отмечая про себя, что картинка за окном после Парижа почти не менялась — поля, домики, поля.       И всё-таки ночной недосып и мерный гул, которым наполнен салон автобуса, убаюкали меня, и уже ближе к Лезьё я просто вырубился. Очнулся от лёгких похлопываний в плечо. Голова покоится на груди соседа, то бишь Алекса, когда она съехала туда — не знаю. Открываю глаза и тут же охаю от боли в спине и шее, что затекла из-за неудобного положения.       — Приехали, — слышу рядом и извиняюсь за позу, скорее всего, мешавшую парню в дороге.       — Я заснул? — спрашиваю очевидное — лицо помято, мокрый след в уголке рта, боюсь смотреть на начальника, поэтому опускаю голову и делаю вид, что поправляю складочки на штанах.       — Дань, вы где всю ночь гуляли? Вроде алкоголем не пахнет, травкой тоже, неужели твой друг водил на Мулен Руж? — Алекс улыбается и тут же добавляет: — Ладно, я шучу. Вас бы всё равно не пустили. Давай на выход, сейчас заселимся в отель и сразу после обеда на французскую фазенду.       Лезьё — культурный туристический город, расположенный в Нормандии, имеющий свою, неповторимую историю. Когда нам сказали, в какой город мы поедем на несколько дней, я сразу забил название в Вики, чтобы познакомиться с ним поближе. А вернее, узнать то, чему не учат в школе. Довольно интересно.       Отель на окраине соответствовал всем требованиям: две односпальные кровати, стол, кресло, пуфик, плазма на стене, зеркало и шкаф со всеми прибамбасами. Сейф и мини-холодильник, чайник и полный поднос всевозможных кофе-чай-сахар-заменителей. Душ, туалет и два набора полотенец — от большого банного до коврика под ноги. Белоснежные, они образуют контраст с чёрным умывальником и таким же кафелем на полу, как снег с сажей. Прикроватные тумбочки и торшер, а также покрывало с ковровым покрытием светло-серого цвета мягко гармонировали с белыми стенами, на одной из которых всё же была чёрная вставка. Комната-домино.       Как я понял ещё в автобусе, эти хоромы мы будем делить с Алексом, нашим смотрителем порядка. Молодой мужчина, видимо, часто разъезжает, потому что, бросив свою сумку на пол, он тут же включил чайник, пока тот закипал, проверил содержимое бара в холодильнике, вытащил и повесил в шкаф несколько вещей, а также извлёк из недр сумки пачку печенья, спросил, что я буду пить, и через несколько минут поставил передо мной чашку с горячим нескафе.       Наблюдая за его нехитрыми манипуляциями, я сбросил футболку, по примеру старшего товарища вытащил скудный багаж и аккуратно сложил на полочке. В пакете, что дал мне Жан, обнаружилась красная футболка и завёрнутые в неё четыре шоколадных батончика. Уставившись на них, я расплылся в улыбке. Два из них тут же были изъяты и приложены к кофе с печеньем. Откусив от одного, почувствовав сладость во рту и вспомнив горячие ночные поцелуи, сделал глоток горячего напитка и пулей залетел в ванную.       Божечки! Глянув на своё отражение в зеркале, я снова пожалел, что не знаю той самой преисподней, в которой мог бы отсидеться хотя бы пару дней, чтобы исчезли пятна на груди и шее, оставленные мне моим… товарищем, чтобы зажили губы, припухшие и потрескавшиеся, местами с корочками подсохшей крови, и, конечно, усталые и сонные глаза, к этому времени немного принявшие свой повседневный вид. Твою ж мамину дивизию! Как я не заметил всего этого утром, когда умывался и собирался? И Жан! Почему он хотя бы не намекнул, что у меня пятна, и нужны защитные очки в пол-лица? Стыдоба! Как теперь выйти на люди?       Пока обливался, стоя под тёплыми струями душа, мышление и здравый смысл подсказали, что теперь уж бояться нечего. Вернее, некого. Все уже всё видели! Поэтому одеваюсь, выхожу, как ни в чём не бывало сажусь на край своей кровати и пью остывший кофе.       — Всё в порядке? — спрашивает Алекс, заглядывает в лицо, потому что стараюсь не смотреть и прячу свои глаза на дне чашки.       — Да, а что? — как можно беззаботнее вскидываю голову, но тут же кусаю печенье с батончиком и снова прячусь в чашке.       Алекс внимательно разглядывает… ну, естественно, мою шею и грудь, ведь это так прикольно, когда именно эти места и именно у парня сверкают свежими засосами.       — Красавчик, — и, отвернувшись, добавил: — Молодость.       — А сам-то? — вскинулся я. — Ты что, уже не молодёжь? Или только несовершеннолетние могут позволить себе такие глупости?       Конечно, я злился на себя, на Жана, что так опрометчиво заклеймил меня перед всем коллективом, причём видел же, что я не заметил, мог бы хотя бы сказать, я бы… А что бы я? У меня нет водолазки с длинным воротником, да и тоналки у Элен, наверное, тоже нет. Бляяя… Элен видела всю эту красоту! Она слышала нас ночью! Нет. Я не смогу вернуться в дом этой святой женщины, которая не упрекнула и даже ничего не сказала на моё распутное поведение.       — Даня! Дань, ты чего?       Не знаю, что там отразилось на моём лице, возможно, гримаса ужаса или вселенской трагедии, но Алекс вмиг очутился рядом со мной на кровати и уже обнимал одной рукой за плечо, постукивая и укачивая.       — Знаешь, все мы в таком возрасте немного чудим. Я в школе, например, дрался, ходил с синяками, и только чудом удалось остаться без приводов и открытых дел в полиции.**       — И за что ты дрался? С кем? — всхлипнув, осторожно спрашиваю, рука жжёт плечо, но уклониться не позволяет культура, как-то некрасиво отталкивать человека, пришедшего на помощь.       — Ну, с кем наш брат может драться? С изерами, конечно. Тебя разве не задирали, что ты русский? Ах да, сейчас уже всё совсем по-другому. А вот пятнадцать лет назад нашему брату приходилось трудно: или тебя, или ты. Но осторожно. Чаще нас и били, и мы же были виноваты. Я поэтому и начал заниматься самообороной, зависать часами на турнике. В драках понял, что нужно выбрать тактику «защита-жертва». Не понял? Это выглядит примерно так: меня задирают, начинается драка. Я даю себя пару раз ударить, затем бью самых сильных так, чтоб уж наверняка, и от очередного удара падаю и делаю вид, что вырубился. В итоге я жертва. Ты чего расстроился-то? Из-за этого?       Алекс кивнул носом на мою шею и вперился немигающим взглядом прямо в глаза. Почему-то так жалко себя стало. Сижу, чуть не плачу. Если этот парень догадался о нас с Жаном, то, может, поговорить с ним в открытую? Я же хотел это сделать издалека, словно для друга спросить совета, но сейчас думаю иначе. Каминг аут, так это называется. Что ли открыться, попросить совета?       — Помнишь, ты мне про двух друзей рассказывал. Ну, что они вроде как влюбились, а потом расстались, и один из них сейчас страдает. Ты вообще как к этому относишься?       — К однополой любви? Нормально отношусь. Дань, ты влюбился?       Я вздохнул и выпустил воздух, словно сдувшийся шарик. Ну, а чё, всё равно когда-нибудь мне придётся с кем-то поделиться своим открытием, бедой или радостью, потому что я и сам теперь понял всю абсурдность того, что со мной происходит. А ведь совсем недавно так правильно рассуждал.       — Алекс. Ты Александр или Алексей? Просто, если можно, я бы хотел по-простому, по-нашему, по-русски.       Тут нужно заметить, что, переступив порог номера в отеле, мы автоматически, не сговариваясь, стали разговаривать на русском языке.       — Очень приятно — Саня. Слушай, а ты давно в Израиле? У тебя совершенно не заметно русского акцента, словно родился здесь. То есть, ну, ты понял. И французский от зубов отскакивает. Полиглот, ё-моё. Ладно, через… — Алекс глянул на запястье, где блестели массивные часы на кожаном ремне, — пятнадцать минут обед, затем выдвигаемся на полигон, то есть в замок, если нет желания рассказывать сейчас, то, может, к вечеру созреешь?       — Я, кажется, созрел. Да и нечего рассказывать. Так, баловство.       — Ну, а если баловство, то чего так переживаешь? На тебе ж лица не было, когда я про это, — снова кивок на шею, и, слава богу, отпустил моё окаменевшее плечо, — сказал. У тебя это впервые?       Щёки, уши, шея — всё уже горело и жарило изнутри. Я же решил, что могу говорить на эту тему, почему же всё ещё боюсь?       — Да. Но ничего такого не было, — поспешил добавить я. — Сначала так вышло, затем стало интересно. Потом решил, что не буду экспериментировать, но как-то всё получилось против моей воли. И вот, всю ночь прососались и… — не могу выговорить это слово, будто перед мамой отчитываюсь.       — Дрочили? — закончил за меня фразу. Как у него легко всё получается! Ну да, опыт, возраст. — Послушай, Дань. В этом возрасте многие мальчишки думают о таких вещах и часто экспериментируют со своим телом. Пытаются понять, изучить, осмыслить. Тут главное не заиграться. Ну, и не влюбиться по глупости. Понимаешь? Ты там, он здесь, между вами пропасть. К тому же ты совсем не знаешь этого мальчика.       Алекс снова посмотрел на часы и встал.       — Пошли, экспериментатор. У нас всё расписано по минутам. А жрать так хочется… Чем тебя там в семье кормят?       На ходу вытаскивает цветной, воздушный клочок материи и протягивает мне. До меня доходит, как до жирафа, что это бандана, завязываю на шее, но, видимо, неправильно, так как Саня, глянув через плечо, резко затормозил и перевязал маскировочную экипировку, прикрыв ею следы ночной «оргии».       Пока шли в ресторан при отеле, успели поболтать о кулинарных изысках и предпочтениях. Оказалось, что нам обоим нравятся твёрдые сыры, из тех, что с плесенью только Рокфор, мясо по-французски Алекс готовит с одиннадцатого класса и преуспел в этом нехитром деле, однако предпочитает тушёную говядину курице.       А после обеда нас уже ждал автобус. Я почему-то думал, что за нами закрепят один, который и будет возить группу по разным туристическим объектам, но ошибся. Каждый день нас ждал новый автобус и новый водитель. Собственно, какая мне разница? ______ * Хамсин — сухой, изнуряюще жаркий местный ветер южных направлений на северо-востоке Африки (Египет, Судан) и в странах Ближнего Востока. *Шарав (ивр. ‏שרָב‏) — сухой, изнуряюще жаркий ветер на Ближнем Востоке, восточного и южного направления. Возникает в передних частях циклонов, перемещающихся преимущественно из Аравийской и Синайской пустынь. Зачастую с пылью и песком. Температура воздуха летом нередко выше 40°C. **За любые нарушения — выпивка, употребление наркотиков, драки, кражи и т. д. — заводится дело (тик), если нет причины отправить в места лишения свободы. Тик действует в течение шести лет, во время которых ребёнок-подросток лишается многих прав, таких, как служба в армии, учёба в престижных университетах, получение хорошего места работы.