Любовь по-французски

       Даниэль       Всё случилось молниеносно, за какие-то считанные секунды. Сара хочет уничтожить мой подарок, мы с Жаном пытаемся этого не допустить. Когда слышу звук удара о пол, сразу не могу понять, что, собственно, произошло. Но как только приподнимаюсь над скулящей Сарой, вижу лежащего без движения француза с закрытыми глазами. Из-под головы выползает тонкая тягучая полоска почти чёрной крови, дышать становится нечем.       Забыв о том, что Сара девушка, грубо сбрасываю её с тела Жана. Боюсь к нему притронуться, так и зависаю над ним застывшим изваянием с гримасой ужаса на лице. Нет-нет, это просто кровь из раны. Сейчас всё пройдёт, он встанет, и мы пойдём. Куда?       Чувствую, как что-то впивается в мои плечи и трясёт, от чего голова начинает болтаться из стороны в сторону. Тошнота подкатывает, голова кружится. Падаю на обе руки над Жаном и начинаю глубоко дышать. Сквозь заложенные словно ватой уши начинаю различать срывающиеся до писка вопли.       Чьи-то сильные руки отрывают меня от пола и отбрасывают в сторону. Перед глазами Сара, с размазанной тушью под глазами, что-то кричит и плачет. Алекс поднимает моего Жана и переносит на кровать. Затем он что-то говорит, девушка исчезает, на какое-то время всё смолкает. Глаза медленно закрываются, и я словно уплываю на легчайших волнах забвения. Так хорошо. Так спокойно. Так не бывает.       Просыпаюсь и первое, что я вижу — это ненавистное лицо одноклассницы. Сара держит мою руку и улыбается. Наверное это хороший знак.       — Что с Жаном? — стираю гримасу счастья с симпатичного личика.       — Всё в порядке, — отвечает и обиженно садится на стул рядом с больничной кроватью, иначе комнату, в которой я лежу под капельницей, не назовёшь. За шторкой, разделяющей палату на две зоны, слышится возня, затем несколько фраз с названиями лекарств, и девушка в белой больничной форме, заглянув, подходит ко мне.       — Проснулся? — спрашивает и цепляет на руку манжетку для измерения давления. Проверяет подачу жидкости в систему, что-то подкручивает, отчего капельки падают чаще, записывает данные измерений давления на планшетку, снимает манжетку, улыбается и выходит.       Вспоминаю, что приехавшие парамедики, несколько минут мельтешившие перед глазами в доме Жана, вкололи мне лекарство, видимо, успокоительное, а может, и снотворное, потому что как объяснить, что очнулся я только сейчас на больничной койке?       — Там Жан? — киваю на шторку, чем снова злю подругу.       — Да, — коротко отвечает Сара.       Встаю, чувствуя лёгкое головокружение. Пару секунд сижу, привыкая к вертикальному положению. Рукой, в которой торчит система, беру штатив с физраствором и качу в сторону шторки. За ней обнаруживается спящий Жан в компании воспитателя, зависающего в телефоне.       Бросив на меня недовольный взгляд, он снова возвращается к своему занятию. Игнор? Да мне всё равно. Не могу оторваться от лица моего зайца, который сейчас выглядит совсем не солнечно с перебинтованной головой.       — Что говорят? — спрашиваю, не глядя на Алекса.       — Ничего серьёзного. Наложили два шва, поспит и завтра домой. Кстати, когда Элен возвращается?       — Сегодня вечером, — смотрю на часы и понимаю, что вечер уже настал. — Саш, прости меня. Прости нас.       Алекс выключает телефон и поднимает на меня тяжёлый взгляд. Лучше б ударил, чем так смотреть.       — Я думаю, ты тоже захочешь остаться здесь до завтра?       — Если можно, — оживляюсь я, оглядываюсь на Сару. Девушка сидит в той же позе, со сложенными на коленях руками, смотрит зло и печально.       — Люси с Николасом были здесь, буквально несколько минут, уладили дела с оплатой. Ты, Гроссман, счастливчик. То семейный врач, то бесплатная частная клиника. Господи! Когда уже эта поездка закончится? — возведя глаза к потолку, в сердцах сказал Алекс и встал. — Ладно, пойду. Сара, тебя проводить?       — Нет, я сама. На такси. Позже, — заикаясь, ответила, не двигаясь с места.       Всегда подтянутый и бодрый, словно вечно на энергетиках, Алекс выглядел уставшим и разбитым.       — Спасибо, — бросаю ему вслед перед тем, как скроется его спина за дверью, он махнул мне рукой. Да уж, действительно, доставляю ему одни неприятности.       Сажусь на освободившееся место рядом с Жаном и беру его руку в свои. Тёплая, мягкая, родная.       — Это был Поль, — слышу сзади голос Сары. — Он специально познакомился со мной, чтобы всё рассказать о вас.       Вот, значит, как. А я уж, грешным делом, подумал, что Таль или Лиззи случайно проболтались.       — И как он тебя нашёл? — захватив свой прицеп в виде штатива, я возвращаюсь к своей кровати.       — Так и нашёл. Утром ездили с вашей группой на занятия в какую-то школу-колледж, а когда вернулись, он, как бы случайно идущий прохожий, поинтересовался, откуда мы. Затем спросил, не ты ли мой друг. Ну, а когда я поняла, что он знает и тебя, и Жана, мы зашли в кафе, и он мне всё рассказал.       — Что — всё? — меня начинала бесить эта ситуация. Значит, за нами таки следил этот Поль. И мопед был его рук дело. Теперь он выбрал для мести Сару. Ну и?.. Чего он добился? Жан лежит с разбитой головой. Моя раскалывается от мыслей, что оставшиеся несколько дней до отъезда мы вынуждены провести в больничной палате, не в том состоянии и не в той позе, о которой мечтали.       — Поль сказал, что Жан — гей и его бывший парень. Из-за того, что появился ты, они и расстались. Ещё он сказал, что сделает всё, чтобы вернуть Жана, и пойдёт на любые меры ради него.       — Больной ублюдок. Они уже год, как не встречаются. У него запрет на приближение к Жану, и он уже пытался меня запугать. Вот только не поставил нас в известность.       Спускаю штаны и являю взору подруги пятно гематомы, уже изрядно пожелтевшее и уменьшившееся в размере. Сара скривилась и поникла. Опускаю глаза и вижу, что именно ей не понравилось. Россыпь свежих засосов рядом явно были свеженькими доказательствами нашей связи с Прежаном. Резко опускаю задранную футболку и усаживаюсь на край кровати.       — Прости, — пришло время открыть карты, — я должен был раньше тебе об этом сказать. Я и сам до недавнего времени не был уверен, но всё так быстро случилось… И потом, я не хотел делать это по телефону. А когда ты прилетела, решил не портить отпуск, снова отложил разговор до отъезда. Прости, Сара, я тебя не достоин.       Слышу смешок, а затем смех — звонкий, кажется, истеричный. Отсмеявшись и вытерев пальцем выступившие слёзы, Сара наконец-то встала со стула и подошла ко мне вплотную.       — Надо было давно тебя трахнуть насильно. Затянуть в постель и изнасиловать. Дождалась. Неужели я никогда у тебя не вызывала желания? Неужели ты уже давно являешься тем, кем стал сейчас? Ты подозревал? Чувствовал что-нибудь такое? Ладно, проехали. Мне пора, — и, не дождавшись от меня ответа, вышла, прикрыв за собой дверь.       Спасибо, Сара. За понимание. За то, что терпела и ждала столько времени того, чего никогда бы от меня не получила. Спасибо, что не устроила очередной скандал с истериками, так неуместный в чужой стране и в этих стенах, при человеке, которого я люблю.       За шторкой улавливаю движение и сопение, не характерное для спящего человека. Подрываюсь и бодрым кабанчиком, не забыв про «прицеп», скачу на звук. Жан смотрит на меня с нежностью и любовью, немного смущаясь, видимо, потому, что стал свидетелем услышанного разговора.       Благо система капельницы длинная и не мешает мне упасть рядом и прижаться к любимому телу, правда, вытянув руку, чтобы не запутать и не вырвать иголку.       — Ты как? Болит? Пить хочешь? Позвать врача?       — Хочу домой.       — Завтра. Давай не будем испытывать судьбу и останемся, как того хотят медики.       — А ты-то что? Почему это? — тыкает пальцем в штатив и иголку.       — А, — машу свободной рукой, — кажется, брякнулся в обморок. Наверное, гемоглобин упал, или что там бывает.       — Испугался? Котик боится крови? — улыбается зараза, а ведь я чуть в штаны не наложил с испугу, когда увидел, что не двигается и только кровь течёт. — Я живучий, что со мной сделается?       Целую и получаю поцелуй в ответ. Кажется, что мы вечность были в разлуке, а не несколько часов.       Пытаюсь обнять и устроиться поудобнее, но мешает система, чтоб её. Тянусь к кнопке вызова, и на приборной панели мигает красная лампочка. Только успеваю принять сидячее положение, как в палату заходит девушка.       — Что случилось? — спрашивает, параллельно проверяя показатели на мониторе, что над головой у Жана.       — Можно мне убрать это? — вытягиваю руку вперёд.       Девушка отмечает, что физраствор закончился, и ловким движением вытаскивает «бабочку» из моей вены, тут же зажимая марлевым тампоном, не разрешая сгибать руку. Штатив отъезжает в сторону, девушка выходит, и я снова падаю в объятия Жана.       — Ты всё слышал? Ну, про Поля?       Зарываюсь рукой в волосы, незащищённые повязкой, и касаюсь губами виска.       — Я очень испугался. Я чуть не умер, когда увидел тебя без сознания и в крови.       — Картина цела?       — Да что с ней будет? Целёхонька. Лучше б она, чем ты.       — Нет, голова пройдёт, а это наш первый портрет.       — Картину можно снова нарисовать, а от удара могут быть последствия. Ты из-за синяка переживал, а тут голова.       — Ну, мы с тобой везунчики, за несколько дней столько травм. Так что там с Полем?       — Так это его рук дело. Выловил Сару и выложил ей всё, причём сказал, что ты его парень, а я якобы тебя отбил. Ну, или как-то так. Зая, ты был прав. Вернее, Алекс был прав, что это он подстроил наезд с мотоциклистом. Ещё он сказал, что сделает всё, чтобы тебя вернуть. Мне кажется, что он точно сумасшедший.       — Влюблённый дурак. Где мой телефон? Нужно позвонить и рассказать, что случилось. Пока ты здесь, я хочу, чтобы его и близко с нами не было.       Когда в комнату вошла Элен, мы лежали, обнявшись, как два сиамских близнеца, прилипших друг к другу, сплетая ноги, обвив руками спины и уткнувшись лбами. Снова пришлось в срочном порядке отпрянуть, и я, покрывшись самым густым румянцем за всю свою жизнь, предстал перед бабушкой Жана с опущенной головой.       — Бабуль, прости, что заставил волноваться. Ничего страшного не произошло, всего лишь царапина на башке. Завтра уже домой.       — Не бакай мне, — вернулась в своё прежнее царское состояние Элен, но тут же осунулась, вздохнула и тяжело опустилась туда, где я только что лежал. Перед нами появилась самая обычная бабушка, любящая и волнующаяся за любимого внука. — Я всё знаю, вернее, то, что мне сказали по твоему состоянию. С твоим «не страшно» будешь лежать неделю и попробуй только встать, сразу верну в больницу. Даниэль, детка, проследи, чтоб этот герой соблюдал постельный режим. Раз у вас всё, как я вижу, хорошо, то пойду распаковывать чемодан и готовить на завтра вкусняшки.       Мы переглянулись. Элен и готовить? Вкусняшки? Невольно вырвались смешки, но мы постарались не сильно обижать этим «нашу» бабулю.       — Родители знают? Хочешь, я сообщу?       — Не стоит. Бабуль, может, устрицы? — просяще-молящие глазки. Чмок в щёку, треплет по плечу и выплывает, снова возвращая себе уверенный вид и царскую осанку.       Бросаюсь на прежнее место, обещая больше не покидать его ни при каких обстоятельствах. Но уже через пять минут другая девушка занесла два подноса с ужином и поставила один на мою тумбочку, а второй — на выдвижной столик прямо перед Жаном, из-за чего мне снова пришлось от него отлипнуть.       — Они когда-нибудь оставят нас хоть ненадолго в покое? — канючу я, снова ныряя, теперь уже под одеяло.       И если есть на свете закон подлости, то он явно сегодня отыгрался на мне. На нас. Мой телефон взорвался трелью, как только я припал губами к губам, что манили и ждали. И если бы телефон находился в шаговой доступности, я бы уже швырнул его о стену. Но подлюка лежал на тумбочке рядом с моей кроватью. Поэтому злой, нет, в бешеном состоянии вскакиваю и в два прыжка оказываюсь у источника шума и облома, однако сбросить вызов не тороплюсь. Мама. Я совсем забыл со своей любовью, что уже два дня ничего не пишу, не шлю, не звоню. Хотя обещал.       Пожимаю плечами, в ответ получаю утвердительный кивок и принимаю вызов.       — Мам, прости, — начинаю я, и следом на меня обрушивается шквал нецензурной брани от отца, завладевшего маминым телефоном. Отстраняю подальше от уха мобилку и всё равно слышу каждое слово, что больно бьёт и ранит где-то глубоко внутри.       Жан, ни слова не понимая по-русски, уловил смысл по моему обречённому лицу. Его пальцы сжали одеяло так, что костяшки побелели и скулы задрожали, выдавая его и без того нездоровое состояние.       Я подошёл, присел рядом и накрыл его руку своей, потирая и успокаивая. Не в силах больше слушать оскорбления, нажал отбой, не проронив больше ни слова.       — Шумит?       — Не то слово.       — Что делать?       — Ждать.       — Долго?       — Как получится.       Целоваться не лезу. Весь запал сошёл на нет. Да и ожидаемый очередной звонок не заставил себя долго ждать.       — Ещё раз бросишь трубку, и я тебя…       — Что? — голос ровный и спокойный. Сам удивился. — Что, папа? Ударишь? Выгонишь? Так, может, мне и не приезжать вовсе?       Несколько секунд тишины дали мне понять, что тактика выбрана правильно.       — Даня. Как такое могло произойти? Это правда?       — Смотря что ты хочешь узнать.       — Ты с мальчиком? Сара позвонила. Она в отчаянии. Такая хорошая девочка…       — Пап, я с парнем. Это правда, — смотрю в серые глаза напротив и понимаю, что только так и должно было быть. Эта полуулыбка, эти ямочки, скулы, жёсткие волосы… Без всего этого я больше не смогу, и не сказать родителям было бы ошибкой. А зачем скрывать? Или пан, или пропал, как любит говорить мама.       — Сынок. Как же так? Ты же был нормальным? — голос отца уже тихий, спокойный. Уверен, мама сидит рядом и роняет слёзы.       — Значит, не был.       — Разве так бывает? — и правда, показалось, что рядом всхлипнули.       — Значит, бывает. Скажи маме, чтоб не плакала, я всё тот же Даня, какой и был. И простите меня.       — Данечка, — голос мамы натянутый, но твёрдый, видимо, держится. — Я здесь, мы на рамкуле. Ты же уже через три дня вернёшься? Ни о чём не думай, папа вспылил, не каждый день такое узнаёшь про собственного сына. Мы ещё об этом поговорим. Всё будет хорошо.       Почему люди любят повторять именно эти три слова? Это как заклятие, как заговор, уверенность и убеждённость в том, что не может быть иначе.       — Да, — повторяю, — всё будет хорошо.       — Мы тебя встретим, не переживай. Мы любим тебя, сынок, — и вместе со всхлипом пошли гудки отбоя.       Ну что ж, не любитель я решать серьёзные вопросы по телефону, хоть и не было в моей жизни ещё таких, но, видимо, начало положено. И почему-то стало сразу легко и свободно, как будто груз свалился с плеч.       Из больницы нас встречала целая делегация. Наверное, во французской практике такое действие было впервые. Туристический автобус и целая команда иностранной молодёжи стояла рядом со входом. Ребята скандировали израильские речёвки в поддержку выздоравливающим мне и Жану.       Девчонки вспомнили плохим словом Сару, которая «с первого взгляда нам не понравилась», и которая в срочном порядке поменяла билеты и уже сегодня утром улетела в родные пенаты. От этой новости вздохнулось с облегчением.       Парни без проблем подходили и пожимали руки, обнимали нас по очереди, и это было зашибись как круто, потому что мы чувствовали себя членами нормального общества, в котором все равны.       Алекс с Эстер стояли в сторонке, и, если улыбка второй была искренней и доброжелательной, то первый имел лицо хмурое и недовольное. Впрочем, как и всегда. Интересно, он по жизни такой или только на работе? Хотя ведь случаются моменты и на работе, когда весело, радостно, непринуждённо, свободно. Неужели с ним такого не бывает?       И вот только сейчас я совершенно точно заметил сходство во взгляде Алекса и Жана: у обоих глаза смотрели с тоской, даже болью. Ладно Жан, мы же скоро расстаёмся. Но Алекс… А что, если он и правда запал на меня, как однажды сделал предположение Жан в порыве ревности? Стоит, несчастный, и печалится, взирая на наше счастье. Даже как-то неудобно стало.       — Болит? — переключаюсь на своего парня, который рядом и искренне пытается улыбаться. — Потерпи немного, скоро будем дома. Сами. Никто нам не будет мешать.       Жан благодарно кивает, опуская глаза, и сжимает руку, тут же мною подставленную. Благодарим ребят и забираемся дружной толпой в автобус. Из окон больницы нам машут пациенты и медперсонал — смешно и радостно, мы как иностранные послы, чесслово.       По дороге домой всё также молчим. Напряжение витает в воздухе, периодически взрываясь мелкими бомбочками, поражая каждую клеточку болезненными уколами. Потерпи, родной, всё будет хорошо. Я знаю.       Но совсем хорошо бывает только у кого-то.       Элен, как и обещала, встретила нас вкусным обедом, в котором таки да, были устрицы. Совершенно не понимаю, что в них такого, чтоб сходить по ним с ума? То ли дело кусок антрекота средней прожарки. Или гуляш, который нам с папой делает мама. Или тушёная с овощами курочка. А то скользкие кусочки не понять чего. Или лягушачьи лапки. Жан сказал, что не любитель таких изысков, но к устрицам всё равно не равнодушен.       То, что бабушка моего парня про нас догадалась, было давно понятно. Нашей благодарности, особенно моей, нет предела. То, что я всегда рад и готов помочь, сделать приятную мелочь, просто улыбнуться и ответить приятным словом, она заметила сразу и, как мне показалось, записала заочно во внуки. Это льстит и радует.       После обеда Элен попросила меня сходить к ней в комнату и принести коробку, что стоит на столе у окна. Когда мы все вместе её открыли, оказалось, что это подарок моей маме от семьи Прежан. Здесь были прованские травы и другие приправы в небольших упаковках и холщовых мешочках. Небольшие бутылочки интересных соусов. Засахаренные лепестки фиалки. Несколько видов сыра, запакованного в вакууме, среди которых я узнал свой любимый. Упаковка пирожных-макарон. Флакон духов и пара коробочек с кремами. От такого набора моя челюсть отвисла, и я нервно затряс головой, не имея возможности произнести ни единого слова.       — Нет-нет, — наконец выдавил я из себя. — Это очень много и дорого. Да и как я все это провезу? — после укоризненного взгляда со стороны Элен и сжавшего мою руку Жана: — Ну, честное слово, вы ставите меня в неудобное положение. Мало того, что месяц живу за ваш счёт, так ещё и горой подарков одарили.       — Это ещё не всё, — заверила спокойно Элен, — главный подарок впереди. Но о нём позже. Секрет!       Жан сидел тихо и лишь улыбался, поглядывая на меня и на бабулю. Это заговор. Конечно, имеют полное право дружить против меня. А я теперь страдай в неизвестности и догадках.       — Ну хоть на какую тему сюрприз, вы можете сказать? — канючу я.       — Я и сам не знаю, что мадам придумала, — делает удивлённое лицо мой заяц.       — Всё! Даниэль, отнеси подарки в чемодан. Жан — в кровать и соблюдай режим, ты всё ещё тяжелобольной пациент. А я как раз займусь секретным занятием, — одарив нас одной из своих царственных улыбок, Элен скрылась в своей комнате.       — Если подождёшь пару минут, я помогу тебе подняться наверх. Только справлюсь с посудой.       — Если ещё и полечишь меня в постели, я готов ждать вечно, — заверил Жан, устраивая подбородок на согнутой в локте руке.       — Сабаба, — возвращаю улыбку и тороплюсь навести порядок, времени у нас катастрофически мало.