Любовь по-французски

       Жан       Когда Даниэль позвонил и рассказал ситуацию с родителями после встречи с Николасом, я не знал, что и подумать. У самого продюсера дела, как я понял, налаживались. Ему предложили новый совместный проект с начинающими исполнителями, среди которых был Даниэль, как подарок. Вообще он старается ради своей подружки, будущей невесты. Николас полгода назад сделал официально предложение, но Элен говорила, что-то там у них не сложилось. Натали не верит в его искренние чувства, думает, что парень уже взрослый, наметил себе девочку с немалым наследством и древними корнями. А он уже несколько лет пытается всячески доказать, что, во-первых, умеет зарабатывать и сможет самостоятельно содержать семью, а именно, Люси и их будущих детей, а во-вторых, решил продвигать её талант, на который уже покойные родители совершенно не обратили внимания даже тогда, когда девушка призналась, что любит и хочет петь на большой сцене.       Николас уже сделал многое для того, чтобы Люси стала известна во Франции как начинающий, подающий надежды вокалист, но кто-то где-то ему нашептал, что можно выходить на международную арену посредством дуэта с представителем другой страны. Искали долго, многие не соглашались, едва узнав о болезни девушки. С другими не выходило петь в унисон. Кого-то сама Люси браковала. И вот совсем недавно сама Натали, видя, как бьётся Николас в своём желании помочь внучке, дала наконец-то своё согласие и благословение, и рвение покорить сцену только возросло.       Если бы родители Дани дали согласие на учёбу в Париже, ему не пришлось бы лететь к другу в Израиль улаживать некоторые моменты, заодно и попытаться убедить их дать добро на его обучение.       Не убедили.       Мне и подавно туда не стоит соваться, это и ежу понятно. Элен только покачала головой и пожелала мне удачи с терпением. Отец, как и обещал, снова спонсировал мою поездку в Израиль, и я с замиранием сердца жду нашей встречи. Билет пришлось поменять на несколько дней раньше, чтобы успеть до того, как моего парня сошлют в другой город.       В аэропорту меня встретила Таль, в этот раз одна. Телефон Дани не отвечал, поэтому мы сразу направились к нему.       — Постой внизу, я сама его вызову, — решила девушка, когда мы пришли к дому Даниэля. Послушно остался ждать, разглядывая непривычно одетых в летнее для этого время года людей. Уже не жарко, как летом, но и совсем не холодно, как для конца октября.       Через десять минут спустилась Таль, расстроенная и злая.       — Так. Ты только не сильно переживай. Даня в больнице, но с ним всё в порядке.       Моё сердце, кажется, остановилось на какое-то время, дышать стало трудно, на языке появился вкус горечи.       — Что… с ним? — еле выдавил я.       — Отравление. Мама сказала, что таблетки перепутал, но кто ей поверит? Ты как, нормально? — держит меня за плечи, тревожно заглядывает в глаза. — Поехали, пока она собирается, ей скоро на работу, а Даня как раз лежит у неё в отделении.       Больница недалеко, в десяти минутах езды на такси. Мама Дани любезно сообщила «подруге», в какой палате он лежит. Как раз попадаем в часы приёма и без проблем проходим по чистым, тихим коридорам, в которых мелькает медперсонал и слышны звуки работающих мониторов.       Даниэля находим свернувшегося клубочком лицом к окну. На соседней кровати, коих в палате две, никого нет, но так как она расправлена, делаю вывод, что её хозяин скоро вернётся.       Присаживаясь перед любимым на корточки, боюсь потревожить. Рука тянется к лицу, и не могу удержаться, чтоб не провести по бледным щекам.       — Что же ты наделал? — шепчу и замечаю движение век.       Проходят долгие несколько секунд, пока через щёлочки приоткрытых глаз меня замечает и узнаёт тот, ради кого брошу всё, забуду обо всех, наплюю на принципы и забью на законы. Сам себе удивляюсь, неужели за столь короткий срок можно так влипнуть, влюбиться без памяти, чтоб срывало не только крышу, но и выворачивало наизнанку.       Всего сутки назад мы разговаривали с Даниэлем, и хоть и был он в плохом расположении духа, обижен на родителей, всё же обещал встретить, а значит, не собирался делать с собой подобного. Что же случилось? Почему?       — Жан. Мы с тобой как две плаксы. Ты знаешь, что мужчины не плачут.       Голос тихий, слабый. Пытается улыбаться, и я бы тоже улыбнулся, да вместо этого слёзы сильнее потекли по щекам.       — Знаю, ты когда-то говорил. Но сам плачешь, как девчонка. И знаешь, кто-то сказал, слёзы не признак слабости, а признак того, что в человеке есть душа, — и прячу лицо в его простыне.       — Помоги мне встать, хочу в туалет. До туалета мы не дошли. Как только Даня приподнялся в кровати, и я понял, что его жизни ничего не угрожает, тут же повалил обратно и прижал к матрасу, впиваясь в приоткрытые губы. На этом жёсткий Жан испарился, и на его место пришел Жан-сама-нежность. К чёрту опасность быть замеченными, к дьяволу, что находимся в больнице. Мы не виделись больше двух месяцев, и я не намерен более терпеть воздержание. Словно прочитав мои мысли, Таль шепчет «Я снаружи покараулю», и выходит, плотно прикрыв дверь.       Целую нежно, ибо чувствую, как вздрагивает подо мной тело Даниэля, выгибающееся навстречу моему. Целую трепетно, как хрупкое и бесценное изваяние, попавшее в руки к археологу. Не могу оторваться даже на секунду. Когда воздух у обоих закончился, просто лежим, сжимая друг друга в объятиях, постепенно снижая давление и успокаиваясь.       — Ну что, в туалет?       — Угу.       — Рассказывай, можно без детальных подробностей.       Мы снова сидели на кровати, рядом на стуле пристроилась Таль, строчащая в телефоне последние новости для Орли. На кровати, что рядом, уже лежал другой пациент с гипсом на руке.       — С батей подрался… Они с мамой нашли нашу картину и хотели… В общем, они её испортили… Не совсем, но она пострадала… Хотел в окно, да низко… Они не выпускали из дома… Я и выпил всё, что нашёл в аптечке.       — Глупый кот. Разве можно из-за какой-то картины или фото лишать себя жизни? А обо мне ты подумал? Ты представляешь, чтобы было со мной, если б тебя не стало?       — Дань, ты правда дурак? — поинтересовалась Таль, видимо, только для того, чтобы напомнить о своём присутствии. — Вообще, я думаю, это не картина, а карма какая-то. Вы уже оба пострадали из-за неё.       Даниэль рассказывал сбивчиво, всё время вздыхая и всхлипывая. Мои объятия и поглаживания по спине вкупе с лекарством приносили свои плоды — его снова клонило в сон.       Когда в палату вошла его мама, а следом отец, Даня уже дремал, устроившись в позе эмбриона с головой у меня на коленях.       — Что ты здесь делаешь? — прошипел мужчина, выступая вперёд, сжимая кулаки.       — Марк! — женщина в белой больничной одежде, состоящей из брюк и рубашки на пуговицах посередине, подняла руку в предупреждающем жесте. Старший Гроссман отступил назад, с лёгкостью подчиняясь своей жене.       — Жан, — более приветливым голосом обратилась она ко мне, — не могли бы вы подождать в коридоре?       Осторожно укладываю голову Дани на подушку, демонстративно задерживаю ладонь на щеке, провожу пальцами по скуле и, подхватив сумку, иду вслед за Таль.       — Он всё равно спит. Готовься, сейчас будут тебя пытать.       — Я их не боюсь. Пусть они меня боятся за то, что сделали с Даниэлем, — отвечаю, приподнимая подбородок и чувствуя, как дрожат поджилки. «Боюсь! Но никогда не признаюсь и не сдамся!»       — Молодой человек, — мужчина обращается ко мне на плохеньком английском, и я дерзко поднимаю на него взор, полный неприязни, — вы понимаете, что губите жизнь моему сыну?       — Вы так считаете? А вот я думаю, это как раз вы ему портите жизнь — со мной он улыбался и был счастлив, а с вами?       Таль, стоящая в сторонке молча кивает и незаметно показывает палец вверх. Моральная поддержка, как и обещала.       — Не много ли вы на себя берёте? Я не вышвырнул тебя из нашего дома в прошлый раз, — это он уже шепчет мне почти на ухо, перейдя на «ты», — из-за уважения к вашей семье, принявшей нашего сына. Знал бы, ни за что не отпустил в этот рассадник моды и разврата.       Не отпрянул, даже, кажется, не моргнул, глядя перед собой и выслушивая выплёскивающуюся жёлчь из уст отца любимого мною человека. Нельзя терять голову и поддаваться эмоциям.       — Разврата? Ну, если любовь теперь развратом зовётся…       — Любовь? Ты о чём?       — А вы вообще любите своего сына? Что в вашем понятии есть любовь?       — Да как ты смеешь? Щенок… — прошипел мужчина прямо в лицо, и мне показалось, что в его глазах блеснули огоньки пламени. Не удержался и сделал шаг назад. — Я вырастил его, дал образование и много из того, что другим только снится. Мы с его мамой…       — Это не любовь, — грубо перебиваю, — уж простите, но это называется отцовский долг. И коль вы родили для себя ребёнка, обязаны до совершеннолетия содержать, не так ли? И знаете, я очень сомневаюсь, что социальные службы обрадуются, узнав, что отец избил несовершеннолетнего сына, приведя того впоследствии в психиатрическое отделение.       Не знаю, что из моих слов этот человек понял буквально, но он как-то потух, глаза забегали по мне, затем по сторонам, как-то не то испугался, не то засмущался и, развернувшись на каблуках, пошёл по коридору прочь. Мы с Таль проводили взглядом отца Дани и тут же вернулись в палату.       Мирно посапывающий Гроссман-младший был похож на восковую фигуру, обескровленную и неподвижную.       — Ну, что будем делать? — став спиной к окну поинтересовалась Таль. — Я так понимаю, уезжать со мной без Дани ты не собираешься?       — Правильно понимаешь. Здесь, — обвожу руками комнату, — мне, естественно, остаться на ночь не позволят?       — Естественно, — возвращает колкость девушка и тычет пальчиком в телефон, улыбаясь чему-то своему.       Через несколько минут беседы на иврите, с ещё большей улыбкой на лице она сообщила мне первую приятную новость за последние сутки.       — Ты переночуешь у Алекса. Он скоро за тобой заедет.       — Но, я бы хотел остаться здесь и быть с Даниэлем, когда он проснётся. Где-то рядом должен же быть отель?       — Даже ближе, чем ты можешь себе представить — он прямо в больничном комплексе. Однако цены…       — Я согласен, — не думая отвечаю, поглаживая родную кисть под одеялом.       — Не выдумывай. Деньги вам ещё понадобятся. А Алекс живёт недалеко, да и завтра рано утром подбросит тебя сюда. Ма баайя?       — А? — не понял я.       — Вот именно. В чём проблема? Пошли, внизу подождём.       Целую в уголки губ своего спящего красавца и, разрываясь на молекулы из-за невозможности нормально попрощаться, бреду следом за подругой.       Кто-то сказал, что в те моменты, когда мы ненавидим весь мир, острее всего ощущаем потребность в одном человеке — которого любим… Именно это сейчас происходило со мной.       С Алексом встретились, как старые хорошие друзья. Нет, сейчас он напоминал мне старшего брата, который волнуется и переживает за младшего, а ещё точнее, за двоих. И выглядел в этот раз бывший воспитатель иначе: синяя рубашка, чёрные брюки с туфлями и связка ключей на пальце.       Протягиваю руку для приветствия и в лёгком рывке попадаю в крепкие объятия.       — Целоваться не будем, — улыбается, удерживая руками несколько секунд. — Рад тебя видеть, хотя было бы лучше при других обстоятельствах. Даня в порядке?       — Аколь беседер, — улыбаюсь я.       — Учи-учи, пригодится, хамуд шели.       — У?       — Милый мой, — смеётся Таль. — Ребят, тогда я на поезд и домой, раз планы поменялись? Орли так хотела встретиться…       — Ещё не вечер, — толкает меня Алекс вперёд, — машина за углом, стоянки нет, еле втиснулся. Ты знаешь, как дойти до станции? — это к Таль. — Она тут рядом.       — «Вейс» мой лучший друг, он уж меня не заблудит. Вот, — тыкает в гаджет, — пять минут ходьбы и… через двадцать мой поезд. Ребята, мы вас всё-таки ждём.       Обнимаемся, целуемся, и Таль уходит в другую сторону.       — Ну что, француз, поехали, познакомлю тебя со своей конурой?       — Конурой? — не понял я.       — Да, так убогое жильё низших слоев населения называется. Только не пугайся, с твоими хоромами не сравнить, моя вся — как твоя разве что одна комната и санузел. Ха-ха.       В тихом районе Тель-Авива, на улице с односторонним движением, в стандартном для «старого» Израиля трехэтажном доме на девять квартир, на последнем этаже находилась та самая «конура», о которой рассказывал Алекс. Это съёмное жильё делили несколько человек — два студента, вернее, парень с девушкой, и, собственно, Алекс. Две комнаты и кухня, которая также звалась гостиной. Общий санузел и маленький балкон.       — Проходи, — открыл дверь в своё жилище парень. — Прости, я только с работы, поэтому извини за беспорядок.       На кровати лежала футболка, рядом валялись носки. Стол с компьютером был завален тетрадями и канцелярскими принадлежностями.       — Нормально, — говорю, разглядывая обстановку. Вообще-то больше разглядеть было нечего — шкаф, кровать и стол. — Сколько же стоит такое жильё? — интересуюсь, понимая, что неприлично, но любопытство берёт верх.       — А, пустяки, половина зарплаты.       — А сколько зарабатываешь?       — Чуть больше штуки евро. Дальше будет лучше.       — Фьють, — свистнул я, удивляясь такому диссонансу, — за двадцать квадратных метров?       — Ну, это ещё по-божески и всё включено — свет, газ, вода, арнона.       — Арнона? — переспрашиваю о слове, которое слышу в первый раз.       — Налог на землю. Не знал? За каждый кусочек земли обетованной нужно платить налог. Причём не только за аренду, но и за собственную квартиру. К тому же пожизненно. Так-то. Пошли чего-нибудь перекусим.       В холодильнике нашлось много чего, хотя одна полка, где была еда в кастрюльке и контейнерах, оказалась чужой. Нам же с Алексом достались йогурты, пастрома, сыр, кетчуп и яйца.       Как благодарный жилец и старый друг, вызываюсь приготовить ужин. Соорудив на скорую руку омлет с колбасой «по-французски» и выпив чай с мелиссой, я предлагаю прогуляться по вечернему городу.       Ну что сказать? Район, в котором жил наш с Даней приятель, оказался не самым презентабельным в Тель-Авиве. Кстати, я ошибочно, как и многие, думал, что именно этот город является столицей Израиля.       После двадцати минут прогулки по таким же тихим улицам, ярко освещёнными фонарями и со всех сторон укутанными всевозможной растительностью — вечнозелёными деревьями и цветущими кустарниками — мы наконец-то вышли на площадь, как подсказал Алекс, площадь Ицхака Рабина. Из маленького экскурса, что очень красиво, как умеет делать этот парень, я узнал много интересного из истории страны, в которой террор занимает огромное место в жизни любого гражданина, ибо в любой момент можно оказаться лицом к лицу с опасностью. Вот как тот же президент, чьим именем названа площадь, и которого застрелил сумасшедший прямо на глазах тысячи людей.       Как и везде, бурная ночная жизнь кипит и захватывает разные слои населения от юной молодёжи до людей преклонного возраста. Вроде ничего нового, но есть одно различие: шумно. Израильтяне любят поговорить, поспорить, повыяснять отношения на повышенных тонах.       Обойдя площадь, идём дальше, мимо многочисленных кафе-баров, со столиками снаружи, где яблоку негде упасть — все места заняты, и многие топчутся рядом в ожидании.       Алекс продолжает меня знакомить с городом, и, слыша французский язык, на нас никто не обращает внимания. Как сказал мой личный гид, в Израиле очень много французов, как туристов, так и жителей, хотя последние разговаривают на иврите и лишь между собой могут общаться на родном языке.       Ближе к полуночи мы вернулись домой. Соседи Алекса по квартире уже спали, поэтому знакомство пришлось отложить до лучших времён, если оно вообще состоится.       Спать пришлось на одной кровати, благо та была огромной, а сон мой крепким, хоть и тревожным.