Спи, моя радость, усни...

— Meine kleine Maus, — негромко произнесла Эрика, но в тишине комнаты, прерываемой только тиканьем маятника старинных антикварных часов и стуком переставляющихся шахматных фигур, с её стальным голосом получилось несколько громче, чем следовало бы. Вихрастая макушка шоколадного цвета волос вскинулась кверху, и Чарли, окончательно потерявшая всё внимание к шахматной доске от этого ласкового «мышонок», с немым вопросом уставилась на женщину напротив. — Пора ложиться спать, — напоминает Леншерр, указательным пальцем постукивая по циферблату своих наручных часов. Ксавье фыркает: если бы она не знала истинное происхождение металлокинетика, то, наверняка, предположила бы, что та немка от мозга до костей, идеальный образец арийки, у которой всё всегда по расписанию. Чарли убегает от ответа, паясничает, пряча лукавую улыбку в бокале с виски. Но и его отнимают точеные пальцы — резко, не давая допить до дна, — а само тело девушки поднимают на руки и несут, будто бы профессорша ничего и не весит. Для передвижения есть коляска, ступенькоход и подъёмник, всё по последнему слову техники, но с возвращением металлокинетика в особняк Икс профессоршу носят исключительно на руках. — Эй, ты же знаешь, я так быстро не усну, — поджимает пухлые губы Ксавье, скидывая с себя тёмно-синий кардиган и выверенным движением запуская его на спинку стула. Эрика закатывает глаза, поднимается, чтобы расправить ткань, и совершенно не ожидает, что в следующее мгновение почти в её лицо прилетит кружевной бюстгальтер. Леншерр разворачивается, ожидая увидеть девушку, обнажённую по пояс, но на Чарли, озорно показывающей язык, уже есть верх пижамы. «Вроде профессор, а ведёт себя, как ребёнок», — рассуждает про себя Эрика и заключает, что именно из-за этой детской непринуждённости Ксавье находится на одной волне со своими учениками. Если бы телепат полностью владела своим телом, то наверняка бы постоянно болтала ногами в воздухе, как это делала до Кубы. А сейчас... Сейчас она позволяет с себя снимать немного свободные в талии брюки, безмолвно наблюдая за неподвижными ногами. — И что ты предлагаешь? — голос Эрики возвращает в реальность, вырывает прочь от тягостных дум, где Ксавье — одинокий человек с «ограниченными возможностями», и у неё нет никого в поддержку, даже Леншерр. Особенно Леншерр. Металлокинетик всегда особо чувствует такие перемены настроения, и каждый раз спасают прикосновения и разговоры. Эрика, на всякий случай, гладит своей прохладной ладонью пухлую щёку Чарли, и та даже выдаёт робкую улыбку. — Может колыбельную? Мне мама никогда не пела на ночь, не до этого было, — умело давит на жалость Ксавье, даже мордашку делает расстроенную, будто бы Эрика не различит наигранность и истинные эмоции. — Маленький манипулятор, — скалится Леншерр своей акульей улыбкой во все тридцать два зуба, закутывая профессоршу в пуховое одеяло. Oyfn veg shteyt a boym, Shteyt er ayngeboygn, Ale feygl funem boym Zaynen zikh tsefloygn. Dray keyn mayrev, dray keyn mizrekh, Un der resht — keyn dorem, Un dem boym gelozt aleyn Hefker far dem shturem. Идиш на слух очень похож на немецкий, некоторые звуки режут ухо, звучат грубее, но в исполнении Эрики слова звучат так, будто так оно и нужно. И первые строчки об одиноком дубе в песне про материнскую любовь кажутся такими важными. Может, в них и есть какой-то особый смысл, но Чарли едва его воспринимает, она и слова-то колыбельной понимает через раз. Зато припев лёгкий и запоминается сразу, что после второго куплета Ксавье подпевает: Yam-tari-tari, tari-tari-tari-tam, Yam-tari-tari, tari-tari-tari-tari-tam Zog ikh: -mame, s'iz a shod Dayne sheyne oygn Un eyder vos un eyder ven, Bin ikh mir a foygl. Kh'heyb di fligl, s'iz mir shver, Tsu fil, tsu fil zakhn, Hot di mame ongeton Ir feygele, dem shvakhn. Что-то идёт не так: голос Эрики дрожит, а затем оседает, становясь с каждой нотой тише и тише, но не смолкает: песнь ещё идет, а маленький мальчик всё пытается вырваться из-под чересчур заботливого маминого крыла и полететь петь к одинокому дубу. Ситуация ухудшается, вещи в комнате начинают дрожать, а затем взмывать в воздух. Чарли подмечает, что все они содержат металл: ручки Rolex одна за другой впиваются в стену комнаты, как дротики; зеркало трескается от напора сжимающей его металлической рамы; натужно кряхтит радиатор отопления, готовый сорваться с труб; повсюду порхают вешалки, бижутерия и прочие мелкие металлические предметы, создавая своеобразные движущиеся кольца. Ксавье не надо вторгаться в чужие мысли, чтобы понять, что Эрика вспоминает о своей матери и временах концлагеря. Телепат буквально слышит выстрел Шоу и следующую за этим острую боль и не находит ничего лучше, чем прижаться своими губами к чужим в качестве знака утешения. Удивительно, но это срабатывает намного лучше, чем проникновение в голову, потому что волны отчаяния и муки затихают. Чарли позволяет Эрике целовать себя так долго, как того ей хочется, отдавая часть того, что жизнь не сумела додать Леншерр — любови. А Ксавье и не против: если любить, то с лихвой, чтобы на двоих хватило. У них обеих мокрые от слёз щеки, и Чарли проводит пальцами, размазывая по коже потёкшую подводку, и виновато, будто нашкодивший школьник, говорит: — Прости, Эрика, плохая была идея. Леншерр не злится, наоборот, возвращает себе акулью ухмылку: — Значит так надо было. Теперь, вспоминая эту песню, я буду думать о тебе. Чарли лучезарно улыбается в ответ. В прошлый раз Эрика напевала эту песню Шоу с монетой в голове, в следующие разы эта песня будет звучать только в комнате профессора Икс.