руки

Выставить руки вперёд, покорно и идеально — так идеально лицеисты экзаменов не держали. Суставы в локтях почти на изломе, навыворот; руки Верховенского — не руки крестьянина, кожа помягче да побелее. Но у Ставрогина лучше. Собственно, на то он и Иван-царевич. У него — право сильного, право победителя (и к чёрту, что битвы-то и не было: хватило пары затрещин). Петли и узлы ложатся ровно, как по линеечке, пенька кусаче проходит по коже, притягивает к пережатым запястьям кровь. У Верховенского плывёт взгляд, он моргает чаще, наблюдая за работой сильных ставрогинских пальцев. В этом душном вечернем мареве попусту болтать хочется в последнюю очередь, потому Верховенский глушит слова в горле, бережёт до поры. Вволю — только мысли. Когда Ставрогин овладел такими искусствами? Неужто в Петербурге? Так Петруша всегда при нём был, и такого не наблюдалось. В Европе? Как венценосный Пётр Алексеевич, на верфях работал? Но совсем ведь не такого склада человек, не Шатов и не Кириллов, чтобы за границей вдруг становиться чернорабочим. — Любуйтесь, — мягко улыбнулся Ставрогин. Впрочем, мягкость была напускная: Верховенский помнил, как могли бесовски гореть ясные глаза. И сейчас — вот-вот загорятся. — Уж больно туго. — Брови трагично изломились. — Мне уже Вас бояться нужно, а, Ставрогин? Может, Вы и не царевич вовсе? — Удивительно, как благостно наше сомнительное занятие действует на Вас. А ведь не первый год втолковать Вам пытаюсь. — Так Вы втолкуйте получше, — по-актёрски пугливый взгляд из-под ресниц. Ставрогин чуть сморщился. Хоть выбивай из Верховенского это пошлое и бездарное, в общем-то, актёрство. Николай Всеволодович занёс ладонь, не сняв перстней, слегка шлёпнул по щекам. Удары-то несильные были, но розоватые следы всё равно остались. Ставрогин всмотрелся в них почти заворожённо, с нажимом поглаживая пальцем. Отметил повлажневшие ресницы и взгляд блестящий. Хорош всё-таки, когда не болтает. Толкнул ладонью — и Верховенский упал на спину, повернулся, сообразив, что сделать хотят. Ставрогин взял конец верёвки и «восьмёркой» вокруг башенок на спинке кровати обмотал. Не удержит, конечно, но как временная мера — самое то. Сидя на краю, не забравшись полностью на постель, Ставрогин крепко, с нажимом, провёл рукою по брюкам, сместил ладонь на внутреннюю сторону бедра, чувствуя, как напряглись мышцы. — Как же Вы медлить любите и людей терзать, Ставрогин… Всегда знал, что есть в Вас страсть к этому, — пробормотал Пётр, жадно следя за рукой: как обводит колено щекотливо, как скользит по бедру, находит под тканью тазовую косточку и давит с силою, как останавливается на животе, обжигая мерным теплом сквозь выправившуюся нижнюю рубаху. Ставрогин не счёл нужным ответить, лишь подтянулся повыше, вытащил верёвочку с крестом (и зачем только носил?..), за неё вздёргивая Верховенского к лицу своему и почти целомудренно целуя в уголок тонких губ. Как и ожидалось, Петруша всякую способность болтать потерял, замер, как лань лесная, внимательно глазами потемневшими следя; стрелки ресниц влажных трепетали, касаясь щеки Ставрогина. Выждав мгновение, Николай Всеволодович отстранился, встал и отошёл к окну, слыша вымученный вздох за спиной. — Терпите, Пётр Степанович, — почти весело отозвался он, неторопливо раздеваясь и аккуратно складывая одежду на стул. После повернулся лицом к кровати, наткнулся на жадный, тёмный, молящий взгляд, и уголки губ дрогнули в усмешке. Забрался в кровать, разводя колени Петра крупными ладонями и ловя затуманившийся теперь взгляд. По щекам у Верховенского расползся румянец, и Ставрогин не стал себя удерживать: навис сверху, опираясь на одну руку, а другую устроив на талии, коснулся губами щеки, виска, зацепил зубами мочку уха и влажно поцеловал за ним. — Вам бы, Пётр Степанович, серьга пошла неимоверно, — прошептал, не отстраняясь, чуя ладонью чужой трепет, зная, что увидит Верховенского с покрасневшим кровоточащим ухом со вдетой в него серьгой уж чуть ли не завтра. Посмотрел в лицо ему, фиксируя взгляд так, как бабочек на иголки сажал. Невозвратно. Ставрогин окончательно выправил рубаху Верховенского, расстегнул пуговицы на брюках, не спуская их, однако же, вниз. Верховенский, было, вскинулся под ним, желая прильнуть ближе, но упал обратно на перину с каким-то особенно тихим и острым всхлипом. — Ну, ну… — Ставрогину вновь стало весело. Он ласково огладил талию, скользнул к шее, с удовольствием отмечая судорожный вдох Верховенского, и вплёл пальцы в волосы. — Что же Вы?.. — Красавец, — прошептал вдруг Верховенский, безумно блеснув взглядом плывущим. — Опять заладили, — раздражённо отметил Ставрогин, сменяя ласковость свою на гнев: больно и крепко вжал пальцы в кожу, склонился к плечу и вцепился зубами так, что, кажется, и не разомкнёшь. Верховенский вскрикнул тихо, дёрнул руками связанными, то ли отползти попытался, то ли подставиться удобнее. — Не вертитесь, — приказал, сжав пальцы на боку ещё сильнее. У Верховенского мысль мелькнула, мелкая и обыденная, что синяки останутся. И почему-то от этой мысли сладко потянуло внизу живота, изломало и будто к Ставрогину ближе швырнуло. Тот выпрямился, огладил бёдра широким собственническим жестом, задержался на коленях, щекотно поглаживая. Верховенский тихо выдохнул: после жаркой боли эта игра, эта забава, эти воздушные касания били в голову похлеще всякого вина. — Что же Вы, хотите, чтобы я просил Вас? — взглянул вдруг на Ставрогина ясно и пристально; тот тоже заметил, легко плечами пожал, мол, делайте, что хотите, а мне дела нет до этого. — Истинно, царевич, и подданные для Вас что игрушки, спички ломкие. — Быть может, и так, суть не в этом совсем, а в том, что Вы этой спичкой сами себя нарекаете. Иль не прав я? — с этими словами Ставрогин накрыл ладонью пах, с нажимом поглаживая и глядя, как искажаются тонкие черты. — Извольте говорить, Верховенский, — шаловливость к нему вернулась; снова склонился, жарко дыша у самого естества, но быстро поднялся выше, сдвигая пояс брюк и чертя влажную дорожку по животу. — Ежели заговорю, ругаться с Вами начну, Ставрогин, — сдавленно и как бы беспомощно прошептал Верховенский, вскидывая бёдра, подставляясь под касания ладони. Ставрогин улыбнулся, но промолчал: уж столько колкостей в ответ просилось, что не озвучить всех. Вместо слов Ставрогин отстранился и потащил брюки вниз, кажется, даже вместе с бельём. Что ж, так даже лучше. Верховенский в одной распахнутой нательной рубахе, вытянувшийся чуть ли не в струнку и будто опоенный чем-то (так дурманен его взгляд) — картина из роскошных. Что-то внутри Ставрогина (бесы, должно быть) оживляется, мучительно, нетерпеливо тянет, разве что не орёт дурным голосом: «Возьми его!». Это так громко в его голове, что оглушает, и потому он не слышит вскрика Верховенского, когда пришпиливает и так связанные руки над головой и кусается, снова безумно много кусается. Не так цепко, но яростнее. Верховенский честно не знает, кто дал ему столько сил, чтобы лишь сдавленно скулить, а не кричать во всё горло. Быть может, сам Ставрогин с этой его безумной больной силой. Впрочем, мысли быстро пропадают из его взъерошенной головы: Ставрогин вдруг лижет укусы, широко, одним литым обжигающим движением. И этого хватает, чтобы Верховенского снова повело, безбожно совершенно повело, и Ставрогин смеётся прямо ему в шею, чуя это влечение, и вклинивает колено между чужих раскинутых ног, тесно до одури, наблюдая, как мечется взгляд Верховенского по потолку. Почему-то вдруг дурно пошутить хочется про Бога (которого, кстати, нет). Вместо этого только выцеживает, нанизывая звуки, как жемчужины на нитку: — На меня смотрите. И Верховенский слушается. Смотрит, вплавившись взглядом и пытаясь вплавиться телом. Ставрогин наблюдает за этим со странной тщательностью, даже дотошностью, а потом опускает одну руку с кровати, подцепляя бутылёк с маслом. Постель, конечно, запачкается, но что уж тут. У Верховенского взгляд становится тоже масляный; он чуть прикрывает глаза, смотря из-под коротких светлых ресниц. Ставрогин капает несколько капель себе на ладонь, растирает меж пальцев и после — мягко касается, раскрывая мышцы медленно, но настойчиво. Верховенский не дёргается — поджимается лишь на мгновение, но потом расслабляется, фиксируя до странного мечтательный взгляд на лице Ставрогина, и тихо дышит в такт движениям пальцев. Ставрогин подтягивается повыше, на мгновение переставая двигать рукой, и Верховенский, не выдерживая, подаётся навстречу сам, машинально отклоняя голову влево. Ставрогин мысленно шутит про собачью дрессировку, но на деле лишь скользит языком по груди, изредка прихватывая кожу зубами, и вдруг, поддавшись чему-то по-детски весёлому внутри себя, дует на влажную кожу подставленной, доверчиво открытой шеи, заставляя Верховенского тонко всхлипнуть. Ставрогин разводит пальцы внутри, целует за ухом — и Петруша вскидывается, на несколько мгновений упираясь влажным лбом в чужое плечо и хрипло дыша. Он открывает и смыкает губы, будто силясь что-то сказать, но удивительным образом не находя слов. Ставрогину голову кружит то, что он причина такого состояния. — Хватит… — шепчет вдруг Верховенский, и Николай Всеволодович знает, чего именно «хватит», но не может отказать себе в удовольствии потомить, довести его до крайней точки. — Ну раз уж Вы желаете прерваться, то я не смею заставлять Вас ждать, — произносит он с таким честным и невинным лицом (даже, кажется, с искусно сыгранным сожалением), что Верховенскому вдруг становится страшно. Он, несомненно, знает Ставрогина отменно, пожалуй, лучше многих, но вот эти его дикие стороны, открывающиеся в минуты близости, совершенно не знакомы — оттого и страшны. — Не смейте! — приказная нота утихает почти сразу, сменяясь мольбой; у Верховенского одуряюще жаркий взгляд и тонкая пелена безумства, размытая по светлой радужке. Это красиво, Ставрогин смотрит, пожалуй, целую минуту и решает, что Верховенского можно более не терзать. Пётр Степанович замирает, как взятый параличом, когда Ставрогин медленным литым движением входит в него, очевидно щадя. После — его топят в жарком мареве чужие сильные и глубокие толчки и раскалённые губы у виска. Руки дёргаются в путах сами собой — ужасно хочется притиснуть себя ближе к чужому телу, вжаться лбом в грудь, улавливая сердечный ритм и решительно не понимая, собственное ли так колотится или ставрогинское. Пальцы, держащие под коленями, впиваются до боли, но иногда едва уловимо перемещаются, мажут по разгорячённой коже, и это совершенно добивает Верховенского. Он глухо стонет, сжимаясь на члене и силясь сфокусировать взгляд на чужом лице. Ставрогину эта картина нравится до безобразия; он легко запечатлевает в разуме мгновения: как Верховенский жмурится и как его брови изламываются, как он дёргает руками в верёвке и как отчётливо выгибается навстречу, как дрожат ноги, подхваченные его, ставрогинскими, руками. Николай Всеволодович отпускает чужие ноги, ещё мгновение чувствуя в подушечках пальцев пульсацию, обхватывает член Верховенского рукой, скользя по нему в такт толчкам; другая рука устраивается в перекате между плечом и шеей и тянет Верховенского вниз, заставляя толкаться навстречу. Думается, именно это становится невыносимым — и Верховенского охватывает предоргазменная дрожь. Ставрогин чувствует её всем собой, и бесы внутри снова поднимают свои рогатые шалые головы. Чужие колени отчаянно вжимаются в бока, и это заставляет входить глубже, тесно впечатываться, только чтобы получить чужой отклик: всхлип, даже хрип и смазанные горячечные поцелуи в плечо. Кажется, Верховенский даже шепчет что-то, но Ставрогин предпочитает не прислушиваться; куда больше его увлекает тело чужое, детали: поджимающийся живот, член длинный и тонкий в кольце пальцев, подрагивающее адамово яблоко, повлажневшие волосы у загривка и за ушами. Неожиданно очень хочется в глаза взглянуть — на этот раз до конца самого. Ставрогин убирает руку с члена, опускает бормотание чужое разочарованное и прислоняется лбом ко лбу Верховенского. Тот, кажется, сразу с дыхания сбивается, замирает и сжимается на члене тесно-тесно, так что у Ставрогина перед глазами всё мутится на мгновение. А потом Верховенский глаза открывает. Они у него ещё более одурманенные, чем прежде, будто опиумной настойки хлебнул; в них — лишь желание поглотить Ставрогина целиком, без остатка, жадное, тяжёлое и вместе с тем привычно опасливо-раболепное. Конечно, смотрит как на резного идола языческого: с полоумным обожанием и ужасом от того, какую власть Ставрогин над ним имеет. Ставрогин это всё тоже видит и понимает, потому и одаривает улыбкой, утягивает в мокрый неспешный властный поцелуй, языком и телом такое делает, что у Петруши пальцы на ногах поджимаются от бешеного колкого удовольствия. — Кончите ли без рук, Пётр Степанович? — смешливо выдыхает в губы; Верховенскому кажется, что эти слова у него в горле оседают сладким и медовым. Сил ответить он в себе не находит, лишь отзывается высоким чистым стоном, когда Ставрогин снова с силой толкается и задевает что-то внутри, от чего поясницу простреливает будто пулею. Нескольких таких толчков и вправду достаточно, Ставрогин мешает их с обрывчатой лаской и кусачими поцелуями, прижимается тесно-тесно, так что мышцы разведённых ног Верховенского начинают болеть. Это что-то уничтожает в Верховенском, его губы сжимаются в полоску, а брови страдальчески изламываются. Ставрогин остро запоминает момент, когда Пётр Степанович, вскинувшись, мазнул влажным лбом по его груди, а затем кончил, испачкав их животы. После он сам, медленно толкнувшись несколько раз и насладившись гладкими горячими мышцами, всё ещё тесно сжимающими его. Ставрогин склонился, придавливая Петрушу своим весом к постели, медленно выдохнул, прислушиваясь. Над ухом оглушительно дышал Верховенский, кажется, его сердце колотилось прямо здесь, снаружи, а не за рёберной стенкой; в доме скрипели половицы, и Ставрогин рассеянно подумал о прислуге, о матушке, но тут же без сожалений отпустил эти мысли. Верховенский завозился, тихо и недовольно постанывая. Ставрогин поднялся, сел на краю, потянулся руками к верёвке почти распутавшейся. Оглядел запястья чужие: кожа раскраснелась, волокнистый узор оставил крошечные впадины; местами проступили ссадины. Что ж, не чрезмерно жестоко. Будет забавно наблюдать, как Верховенский будет несколько дней ходить не снимая перчаток и с наглухо застёгнутыми манжетами. Тот будто почувствовал его мысль, вцепился взглядом всё ещё влажным, но уже осмысленным и остывшим; угол распухших губ дрогнул в улыбке. «Красавец».