Narcissus

Когда во двор школы въезжает карета скорой помощи, все одноклассники бросаются к окнам. Они прилипают к стёклам, наблюдая за тем, как в школу заходят врачи. И галдят. — Как думаешь, кто в этот раз? — Мне кажется, что Хёджин! Слышала, он засовывал кому-то письмо в шкафчик на прошлой неделе. — А мне кажется, что… Кихён поодаль от общего оживления. Он вжимается в стул всем телом, потому что он не хочет знать, не хочет видеть. Пальцы выстукивают по парте рваный ритм, ладони потеют. Кихён оттягивает галстук, а затем — расстёгивает верхнюю пуговицу рубашки, потому что становится тяжело дышать. Только бы не, только бы не, только бы не… — Это Лиен! Залетевший в класс парень тяжело дышит. — Это Лиен из класса В. Внутри будто бы лопается что-то. Кихён чувствует, как десятки глаз мгновенно обращаются к нему, смотрят, сверлят дыры, пытаются под кожу заглянуть. Одноклассники молчат, но он и так знает всё, что они могут и хотят ему сказать, ведь это уже не первый раз. Не выдерживая, Кихён вскакивает со стула и торопится покинуть аудиторию как можно скорее. Когда он замирает на пороге на мгновение, в спину ему прилетает: — Чёртов убийца. И у Кихёна не находится сил, чтобы возразить. Он устал, чертовски устал. Письмо от Лиен — милой и крохотной девушки из параллельного класса — Кихён обнаружил в своём шкафчике на прошлой неделе. Это было бесконечно трогательное послание с аккуратными вензелями букв, милыми стикерами и засушенным цветком бледно-жёлтого нарцисса в углу листа. Не нужно было быть экстрасенсом, чтобы понять, что именно это значит. Кихён действовал быстро. На следующий же день позвал Лиен в кафе, а там говорил с ней долго-долго, кажется, не меньше трёх часов. Аккуратно держал её маленькие хрупкие ладони в своих руках и говорил-говорил-говорил, объяснял, что на её чувства ответить не сможет, даже если очень захочет, рассказывал, чем опасна ханахаки, написал номер горячей линии на салфетке и после очень мягко убеждал, что операция — это не страшно, не больно, что лучше лечь под нож, чем умереть, задохнувшись от цветов в горле. Девушка в ответ только ломала в улыбке губы и кивала. Она была очень тихой, послушной и робкой, и Кихён надеялся, очень надеялся, что она всё-таки послушает его и пойдёт к врачу. Не пошла. За полгода к ним в школу восемь раз вызывали скорую из-за обострения ханахаки. Не из-за Кихёна — только три из них. Лиен — пятая в списке его жертв. Кихён правда не знает, что он делает не так. Он не пытается никому нравиться, просто живёт и делает то, что должен — выполняет обязанности старосты, изо всех сил старается в кружке фотографии и исправно делает домашнее задание только на пятёрки. Он просто старается быть _хорошим_ — таким, чтобы им гордилась мама — а получается только разбивать сердца. Кихён не знает, что должен сделать, чтобы всё это прекратилось. Он ведь даже не самый красивый. Он давно перестал пытаться быть по-доброму вежливым со всеми, ведь в таких людей ещё чаще влюбляются, но даже напускной холод не спасает его. Каждое утро Кихён находит в шкафчике письма. Одна половина — анонимные признания в любви, вторая — анонимные угрозы. Удивительно получается — его и любит, и ненавидит вся школа, а сам он не сделал ровным счётом ничего для этого. Каждый вечер Кихён подолгу стоит перед зеркалом, разглядывая своё лицо, и никак не может понять, чего такого в нём видят люди. Он всего лишь примерный ученик: застёгнутая на все пуговицы рубашка, отглаженные брюки и выполненная на пять с плюсом домашка. Он всего лишь Ю Кихён, мальчик, который любит фотографировать рассветы, закаты и капли на листьях после дождя. Он всего лишь мальчик, который привык делать всё правильно. Он всего лишь… Всего лишь Ю Кихён, который меняет школу уже четвёртый раз, но проклятие следует за ним по пятам. Что он должен сделать, чтобы это прекратилось? Как ему быть, если он влюбляет всех в себя ненароком, но не влюбляется сам? — Эй, как ты? Кихён поднимает взгляд. Чангюн нависает над ним, в пальцах — баночка газировки из автомата. — Как ты узнал, что я здесь? — Ты всегда ходишь прятаться сюда, разве нет? Кихён кивает, вздыхая. С некоторых пор заброшенный кабинет физики — его любимое место. Здесь много пыли, грязный пол и кривые модельки молекулярных структур свисают с потолка, но Кихён любит это место, потому что о нём не знает никто. Потому что никто не придёт сюда, чтобы осуждающе на него смотреть. — Это я тебе принёс, пей. Чангюн кидает Кихёну газировку, а затем валится на пол рядом с ним, приваливаясь спиной к стене. Щёлкает открывашка — Кихён отпивает немного, а затем вздыхает. — Тоже считаешь, что я виноват? — С чего бы? Бред. Ты не виноват, что в тебя влюбляются все подряд. — Ну, остальные вот так не считают… Кихён ёжится. Его и чангюновы плечи соприкасаются. Пальцы мнут алюминиевую банку. — Я ведь… Сказал ей, чтобы к врачу пошла. Хотя бы лекарства взяла. Но ведь не стала. Почему они не слушают меня, Чангюн? Никто из них. Зачем доводить до крайностей? — Ну, как тебе сказать… — Чангюн задумчиво хмыкает. — Мне кажется, в этом есть какой-то особый смысл. В чувствах, я имею в виду. Нельзя просто так взять и вырвать вместе с цветами и чувства к человеку. Это страшно. Будет ведь пусто — и что тогда? Жить будешь, но ради чего? — Как красиво ты говоришь… — Кихён с отчаянием вздыхает. — Ты уже прорастал? — Было дело. Влюбился в друга детства, с которым мы ещё в песочнице вместе куличики строили. Сам не знаю, как так вышло. Только мама сразу заметила — цветы не получилось спрятать — и потащила к врачу. Ну и… Вырезали. Чжухон даже не узнал ничего. Два года назад это было. — И?.. — Что «и»?.. — Как ты теперь? Кихён, не отводя глаз, смотрит, как Чангюн опускает взгляд на свою грудь, касается того места, где должен быть шрам, и пожимает плечами. — Сейчас нормально. Но сначала очень тоскливо было. Пусто. Знаешь, как когда вроде хочешь заплакать, но не можешь. Вот то же самое, но с любовью. — Даже представить себе не могу… — Не болел ханахаки никогда? — кивок. — Ну, может, оно и к лучшему. Мне вот сказали, что лучше в следующий раз влюбляться взаимно, потому что делать несколько операций подряд опасно, — Чангюн фыркает, уголок губ дёргается в усмешке. — Как будто я могу на это повлиять. Так что тебе повезло, наверное?.. — Не знаю, — Кихён, тяжко вздохнув, роняет голову на чужое плечо. — Мне кажется, если бы я пророс и умер — было бы проще. Было бы справедливо. — Ты не виноват, помнишь? — Но если не я, то кто тогда? Вместо ответа Чангюн только пожимает плечами, его ладонь ерошит кихёнову макушку. — У меня ещё твикс есть. Хочешь? Могу отдать тебе всю пачку. — Ты лучший друг на свете. — А то, я в курсе. С тебя кофе потом. — Эй!

***

У ворот школы, после занятий, Кихёна припечатывает к стене какой-то парень. Все уже разошлись по домам; Кихён намеренно решает уйти как можно позже, чтобы не пересекаться ни с кем, не видеть осуждающих взглядов, но в итоге натыкается на кое-что похуже. Парню на лет вид двадцать-двадцать три, кажется, студент. Он крепко держит Кихёна за грудки, и ткань рубашки из-за этого опасно скрипит. — Ты?! Как ты посмел сделать это с моей сестрой?! О, вот оно что. Видимо, это старший брат Лиен. — Я… — сипит Кихён. — Я не делал ничего… — Врёшь! Хватка усиливается, видно, каких усилий парню стоит не вцепиться Кихёну в горло прямо сейчас. — Она отказывается делать операцию! Из-за тебя! — Я говорил ей, что так делать не надо, я предупреждал её… Я не виноват в том, что она меня не послушала. — А кто виноват в таком случае, как ты смеешь так спокойно говорить об этом?! Чёртов ублюдок. Тебе ведь похуй, не так ли?! Тебе плевать на другие чувства! — Мне не… — Ага, легко говорить, у тебя-то наверняка никто из близких не болел ханахаки, бесчувственный кусок дерьма! Это уже слишком. Кихён толкает изо всех сил, пуговицы летят во все стороны. Он смотрит, нахмурившись, и злые слёзы вскипают в уголках глаз. — Да что вы знаете обо мне вообще? Кихён поднимает с пола рюкзак, отряхивает его, а затем подходит ближе к старшему брату Лиен. Палец утыкается прямо в грудь. — Мой лучший друг умер у меня на руках, в машине скорой помощи. Он давился цветами и кровью, а я ничего не мог сделать. Я? Я не понимаю?! Это я — бесчувственный?! Парень отшатывается от разъярённого Кихёна, но тот уже не замечает этого из-за влажной пелены слёз в глазах. — Я сделал всё, что мог, понятно? Я дал все номера, все адреса, я объяснил, что ничего не получится. Даже если мы начнём встречаться — ничего не изменится, я не смогу её полюбить, я сразу это сказал. Почему я виноват в том, что никто не слушает? Почему?! Я… Рваный вздох, дрожащие руки. — Поговорите со своей сестрой ещё раз, заставьте сделать операцию, что угодно, я не знаю. Я сделал всё, что мог. Я не просил любить меня. Мне не нужно, чтобы меня любили. Кихён бредёт в сторону ворот, чувствуя, как ещё секунда — и он задохнётся от рыданий, что изнутри рвут на части грудь. Больно, обидно — и очень-очень страшно. Почему все думают, что он не понимает? Минхёк умер с его именем на окровавленных губах. Он умирал — и говорил Кихёну, как счастлив, что не сделал операцию и пронёс в себе чувства до самого конца. Кихён до последнего не знал, что лучший друг влюблён в него. Наверное, судьба ненавидит его — и потому продолжает насмехаться. Кихён так хорошо учится, потому что хочет поступить в медицинский университет, выучиться на врача. Он так сильно старается, чтобы стать достаточно умным, чтобы суметь помочь всем. Вызубривая днями и ночами биологию и химию, Кихён мечтает о том, что однажды у него получится изобрести лекарство от ханахаки. Вакцину, действенную вакцину, чтобы никому больше не пришлось умирать. Чтобы люди перестали в него влюбляться. Так почему в итоге его зовут бесчувственным? Почему он всегда виноват? Пальцы кое-как находят в контактах на телефоне нужный номер. — Чангюн?.. — Кихён? Что такое? Ты что, плачешь?.. — Тут какой-то мудак порвал мою рубашку… И… Он… — вместо слов изо рта вырываются только жалкие всхлипы. — Приходи. Чангюн ничего не спрашивает, когда Кихён вваливается к нему в квартиру. Он молча даёт ему свою майку вместо рубашки, и потом они вместе сидят на ковре перед телевизором, пришивая обратно пуговицы. Чангюн ничего не спрашивает — и молчать рядом с ним приятно, это успокаивает. — Хочешь, закажем пиццу? — Нет, ничего не надо, спасибо… Спасибо, что не прогнал. Мне кажется, я сейчас не смогу один. — Ничего. Для этого ведь и нужны друзья? У Чангюна очень красивая улыбка, и глядя на неё Кихён и сам вздёргивает вверх уголки губ. С каждой новой школой ему становится всё сложнее заводить новых друзей — слава убийцы-сердцееда тянется за ним, словно тень — но Чангюну с самого начала всё равно, он первый протянул Кихёну руку и продолжает её протягивать. С Чангюном легко и весело сидеть вместе на обеде, ходить по выходным в библиотеку и просто гулять по улицам, фотографируя всё подряд. — Что бы я без тебя делал. *** Лиен умирает спустя полтора месяца. Кихён узнаёт об этом, едва ступив на порог школы. Портрет, перетянутый чёрной лентой, встречает его в главном коридоре. Вокруг — одноклассники с цветами. Кихён отшатывается. — Мне жаль, чувак. Но ты же не виноват, такое бывает, — говорит кто-то, хлопая Кихёна по плечу, но он не слышит этого. Всё, что он слышит — это гул винящих его голосов в голове. Всё, что он видит — это полные ненависти взгляды, каждый из которых говорит: «Это твоя вина» «Ты убийца» «Ты лишил кого-то сестры и дочери» «Не полюбил бы? Враньё, ты мог хотя бы попытаться» «Ты виновен в её смерти» Он виноват. Это всё его вина. Шаг назад. Из-за него люди часто попадают в больницу, но после Минхёка смертей не было. Ещё шаг назад. Вторая. Уже двое человек на его счету. Двоих он убил. Кихён срывается с места и убегает так далеко, как только может, подальше от чужих взглядов, от голосов, от всего. Чангюн находит его всё в том же самом кабинете физики. Кихён рыдает, свернувшись в клубок на полу. Его трясёт. В горле, в лёгких — везде ворочается колючей проволокой боль, чувство вины раздирает сердце на клочки. Дышать тяжело. Перед глазами — лицо той миловидной девушки, что улыбалась ему, здоровалась с ним, махала своей крошечной ладошкой. Больно ли ей было, когда она умирала? Минхёку точно было. Злилась ли она на него в последние свои минуты? Минхёк не злился, хотя стоило бы. — Кихён, эй… — Я убил их… Минхёка, Лиен… Это я убил их, это моя вина… Кихён рыдает в голос, не сдерживаясь, боль царапает ему глотку. Он дрожит, будто в кабинете арктический холод, не способный даже пошевелиться. — Я… Это всё я… — Ты не виноват. Чангюн прижимает его к себе, позволяя вымочить в слезах рубашку. Кихён цепляется за чужие плечи так, словно ещё секунда — и он утонет, увязнет в боли навечно. — Я же… Ну я же просил… Почему она не сделала операцию? Почему они никогда не слушают меня?.. Слезам, кажется, нет конца. Кихён плачет и плачет, всхлипывает, задыхается, комкая в пальцах чангюнову рубашку. Тот гладит его по спине, не отпуская, держит крепко-крепко. — Минхёк говорил, что любить меня — это счастье… Но разве это счастье? Разве умирать — счастье? Почему они все оставляют меня, почему я должен с этим жить? Почему все влюбляются в меня, Чангюн, почему? Разве это счастье? — Счастье. — Что?.. Кихён замирает, отстраняясь. Чангюн почему-то улыбается. — Любить — это всегда счастье. Вдруг он отворачивается и коротко кашляет в кулак. А потом ещё раз. И ещё. Подрагивают плечи, из груди вырывается хрип. — Эй, Чангюн, Чангюн, что с тобой, ты в порядке?.. — Да, я просто… Жёлтые лепестки на пересохших губах. Слишком знакомые Кихёну, чтобы их можно было спутать с какими-то ещё. — О боже, нет, только не это… — Прости. — Нет-нет-нет, только не говори, что… — Ты сам знаешь, как случайно это выходит. — Нет… — Как я и говорил, — Чангюн улыбается, но улыбка эта полна горечи. — Любить тебя — это счастье, Кёни. Кихён бьёт по щеке наотмашь, не задумываясь. Чангюн не отвечает — только поворачивает голову, подставляя другую щёку. И это слишком. Всё это — просто слишком. Невозможно. Кихён рыдает, уткнувшись лицом в чангюново плечо, а тот только гладит его по голове и улыбается-улыбается-улыбается. — Ну, чего ты? Прости меня пожалуйста, не плачь. Всё в порядке, я буду в порядке Но Кихён знает — ничего не будет в порядке. Ещё никогда ему не хотелось так сильно полюбить кого-то в ответ.

***

— Сходи к врачу, запишись на операцию. — Неа, не буду. Кихён шипит сквозь плотно сжатые зубы, а Чангюн только пожимает плечами. Через открытое окно ветер заносит в кабинет запах поздней весны. Прошло два месяца, а Чангюн живой. Пока что. — Вот же идиот… Умрёшь ведь. — А может, и не умру. Может, пройдёт. — А если не пройдёт? — Значит, так и надо. Кихён со стоном прячет лицо в ладонях, но Чангюн хихикает только. — Мне нельзя делать операцию, помнишь? Я недавно делал. Да я и не хочу. — Дурак что ли? — Просто не хочу больше пустоты. Говорит очень серьёзно, так серьёзно, что даже становится жутко. — Я боялся, что вообще больше никогда любить не смогу. Такое страшное чувство… Лучше уж так. Лучше цветы. Тем более, если они твои. Вздох. Кихён долго-долго смотрит на Чангюна, который наблюдает за тем, как пылинки танцуют в воздухе, как солнечный свет полосами скользит по полу. Он дышит, и Кихён слышит, как из груди иногда вырываются короткие хрипы. Где-то там внутри — его, кихёнов, нарцисс. Пускает корни. Цветёт. — Тогда чем я могу помочь? — Ты? — Я не хочу чтобы ты умер! Что мне сделать, если ты не хочешь идти к врачу? — Можешь поцеловать меня, например. Думаю, сразу станет лучше. Ветер раздувает жалюзи, они дрожат и трепещут, пуская странные тени по стенам. Пахнет маем, но больше — пылью. У Чангюна очень красивый нос, а ещё внимательные глубокие глаза. — Эй, что за лицо? Тише, я пошутил, не надо так на меня смотреть. Забудь. — Давай. — Что? Вместо ответа Кихён дёргает Чангюна на себя, крепко вцепившись в рубашку. Они оба, потеряв равновесие, валятся на пол. Химический привкус таблеток от ханахаки на губах, язык цепляется за лепесток нарцисса, приставший к нёбу. Тепло. Очень-очень тепло. Кихён зарывается пальцами в тёмные волосы и мычит в чужие губы, когда чувствует, как пальцы скользят по его спине. Чангюн отвечает на поцелуй — и с ним так хорошо, так мягко, так прекрасно, что хочется умереть. Его руки случайно касаются кожи на пояснице, потому что рубашка задралась вверх, но даже это не смущает. Кихён гладит шею Чангюна, руки Чангюна, цепляется за его талию. Перед глазами всё плывёт, в голове — кричащая пустота. Чангюн отталкивает его первым. Очень осторожно, касаясь ладонью груди. Растрёпанный, красный, он тяжело дышит, прикрывая рукой рот. Сидящий на его бёдрах Кихён чувствует, как пылают щёки и уши. Он ни с кем и никогда не целовался так. Он даже не знал, что так умеет. Неловкое молчание затягивается. По хорошему, слезть бы с Чангюна — поза ну очень двусмысленная — но это Кихёну в голову не приходит. Глубоко вздохнув, он выпаливает первое, что приходит на ум: — Ну? Стало лучше? Несколько секунд Чангюн тупо смотрит на него, ошалело хлопая ресницами. Кихён с таким же глупым выражением лица смотрит на него в ответ. Смешок. — Блять, ты… Что ты такое вообще…. Чангюн смеётся, спрятав лицо в ладонях, его сотрясает от хриплого смеха, и от этого уши краснеют пуще прежнего. — Эй, ты!.. Не смейся, я же серьёзно! Прекрати ржать! Чангюн, какого… А потом его вдруг дёргают на себя. Кихён с размаху валится в чужие объятия, Чангюн шумно дышит ему в висок. Руки обвивают талию. — Легче, — бурчит прямо в ухо, и Кихён с облегчением выдыхает. — Но не слишком ли? А если я попрошу переспать со мной, чтобы стало лучше — ты это сделаешь? Кихён дёргается, но его держат слишком крепко, чтобы вырваться. Уткнувшись носом в чужую грудь, он слушает, как трепещется у Чангюна сердце. Часто-часто. Тук тук тук. Красивый звук. Больше всего на свете Кихён хочет, чтобы это сердце не прекращало биться. Не из-за него. — Ч-что за вопросы у тебя… К-конечно нет! — Нет? — Зависит от ситуации… От тихого смеха по рукам пробегаются мурашки. — Хватит смеяться надо мной! И вопросы у тебя… Это уже слишком. — А поцелуи — это не слишком? Если это из жалости — не надо. Не нужно меня жалеть. Голос неожиданно серьёзный. Кихён наконец вырывается из цепкой хватки и садится на пол. Взгляд у Чангюна — тоже серьёзный, а ещё невыносимо печальный, из-за этого в животе чувство такое, будто по желудку рассыпали кубики льда. Он смотрит на Кихёна в упор; щёки до сих пор красные. — Если ты это сделал просто чтобы меня не расстраивать, то давай больше не будем. Солнечные лучи гладят его лицо, его волосы (они очень мягкие — Кихён теперь это знает). Дико, странно, непонятно. В груди растёт ощущение чего-то невыразимо большого, может, даже больше, чем вся вселенная. Может быть, у Кихёна в сердце поселилась чёрная дыра. Может быть, у него в мозгу взрываются сверхновые. Интересно, когда в тебе растут нарциссы — это так же страшно ощущается, или может, гораздо страшнее? — Я… — Кихён сглатывает. — Я сделал это, потому что захотел. — Ты сделал это, потому что я попросил. — Но я мог и не выполнять твою просьбу. — А если я попрошу ещё раз? — Тогда я поцелую тебя ещё раз. — Даже сейчас? — Даже сейчас. — Даже завтра? — Когда угодно. Чангюн, оторопев от такой наглости, замолкает. Кихён, глубоко вздохнув, будто перед прыжком в воду, придвигается к нему ближе. — Кажется, во мне начинает расти что-то, — доверительно сообщает он, и Чангюн хмурится. — Что-то?.. — Да, — кивает, кусая губы. — Мне кажется… Мне кажется, я начинаю тебя любить. — Кажется или точно? — Я не знаю. Но я чувствую себя так, будто у меня внутри что-то очень большое и тяжёлое. Я не понимаю, что это, но… Когда я тебя вижу — сердце щемит. — А когда… — Чангюн осекается, голос у него подрагивает. — Когда ты будешь знать? Чтобы точно? Кихён пожимает плечами. За окном заливаются на все лады птицы. Ветер перелистывает страницы у оставленной на столе тетради. Жарко от того, что поздняя весна, или?.. Кихён смотрит на Чангюна и не может перестать думать о том, какой тот красивый. — Могу я… Эм… — робко начинает он, комкая в пальцах подол рубашки. — Поцеловать тебя ещё раз? Пожалуйста. — Чтобы мне стало легче? — Потому что мне очень понравилось. Чангюн притягивает Кихёна к себе за талию, вжимаясь губами в рот напротив. Руки обвивают шею. Кихён льнёт к нему всем телом, и от этого под веками брызгают искрами бенгальские огни. Дышать нечем, воздуха не хватает, но кашель почему-то Чангюна совсем не беспокоит. Нарциссы в его груди вдруг замирают, затихают. Быть может, для того, чтобы однажды исчезнуть навсегда.