Очень приятно, бог

Жара такая, что еще немного — и начнет плавиться асфальт. Люди плавятся давно и упорно, все равно неустанно ползут на улицы ловить солнечные удары и теплые деньки в преддверии дождливой, как обещают, осени. Кто им обещает, не ясно. К перспективе дождей в Корее в период своего здесь пребывания Сокджин относится скептически — и на то свои причины. Он спасается от духоты под покровом кондиционера в одном из многочисленных Старбаксов, в исключительно хорошем расположении духа серпает уже третий стакан айс-латте, где больше половины — мятный сироп. Прелести людской жизни, на которые променяешь что угодно. — Еле тебя нашел! — раздается возглас на все помещение, напротив задумчиво возившего трубочкой по стенкам стакана Сокджина кто-то приземлился, — Ну ты и забрался на этот раз… еще бы в Тибет укатил, с огнем же не сыщешь. — Ты же отыскал, — отзывается тот, не отвлекаясь от своего занятия. Задумчиво помешивает свой нечеловечески сладкий кофе. Льдинки тают в его стакане и в сердце, если таковое имеется. — Кто, если не я, — только и пожимает плечами собеседник, — Как, напомни, тебя здесь… — Сокджин. Здесь — Сокджин. — О, точно. Я свое-то постоянно забываю, уж прости, память совсем паршивая сталась. Пока Сокджин задумчиво грызет трубочку, изо всех сил скрывая радость от встречи, его неожиданный (но всегда ожидаемый) гость успевает заказать себе кофе и вернуться к нему. — Засуха этим летом здесь страшная, скажи? Могу поспорить, ты причастен, — заводит он разговор, заставляя все же обратить на себя взгляд. Где-то внутри всегда разливается иррациональное тепло, когда смотришь даже пару секунд на эти выгоревшие светлые волосы и смуглую кожу, кучу плетеных браслетов, одежду потрепанную и открытую, совершенно не соответствующую ни местной моде, ни стандартам приличия. Смотришь — и глаз отвести не можешь, так красиво. С улыбкой Сокджин складывает руки в замок и упирается в них подбородком. — А то! — выдает он не без гордости, — Я снова выиграл у Чонгука в маджонг. Трижды. Собеседник не удержался и захохотал, смех его мгновенно заполнил помещение, залил солнцем и теплом всех и каждого. — Ты жестокий! Он ведь никогда не переиграет тебя, если ты не поддашься. — Еще бы кто-то переиграл меня в игру, которую я придумал. Смех повторился, еще более задорный и переливчатый, он отдавался колким теплом внутри и говорил без слов: «да, это ты, именно по тебе я так сильно скучал». Сокджин чувствовал это, чувствовал его. И сам тихо радовался, потому что тосковал сильнее, чем казалось на первый взгляд. — Чонгук не умеет проигрывать. Дай угадаю, он нажаловался владыке морей, и Корея теперь в немилости, пока ты отсюда не уедешь? — Верно, его драгоценный Тэхен всегда рад мне нагадить, — с легкой досадой протянул Сокджин. Говоря откровенно, отсутствие дождей и прохлады не слишком сказывалось на его самочувствии, он был буквально рожден из жара и привычен к нему за столько-то лет, но дискомфорт и уязвленное самолюбие давали о себе знать. Ему не стоило когда-то так безрассудно разбрасываться назначениями… — Ну еще бы! — вернул его из раздумий звонкий голос собеседника, — Если что, это ты его возлюбленной лишил. — Семь тысяч лет назад, — упрямо отозвался Сокджин. — Сам знаешь, он злопамятный малый. Но я правда думаю, вам давно пора примириться. Как-никак, Чонгук сейчас счастлив с ним. — Вообще не повод. — Он твой сын, где твоя отеческая любовь? — с наигранной долей возмущения воскликнул тот, вновь привлекая к их столику внимание посетителей. Не то чтобы это внимание когда-то уходило… удивительная красота обоих едва позволяла упустить их из виду. — Он был рожден из моих слез. Чисто теоретически, я его выплакал. — Это не снимает с тебя ответственность. Примирись с ним и Тэхеном. Сокджин позволил себе тихо рассмеяться чужим наставлениям. С каких пор его можно так запросто взять в оборот? С веками он успел совсем растерять всю ту потаенную угрозу, что скрывалась за чарующей красоты лицом. Сказывалось отсутствие регулярных войн. Он уже собирался осадить собеседника за непозволительное нарушение субординации, напомнить, что с ним, Сокджином, шутки плохи, но не успел. — Латте для Хосока! — громко произнес бариста. Ненадолго гость оставил его, вернулся уже со стаканом. Корейское имя ему даровал Сокджин. Из соображений удобства и крепкой братской привязанности, которую приходилось тщательно маскировать за легкой степенью отрешенности во имя сохранения имиджа. — Так зачем ты искал меня, Солнце? — позволил Сокджин себе мягкость в голосе и во взгляде. Хосок отпил из стакана, тряхнул головой, заблестели на свету волосы. У него, ровно как и у Сокджина, было множество имен и множество жизней. Он был великим Ра, был прекрасным Аполлоном и безжалостным Хорсом, был воплощением солнца и его света, концентрацией тепла на всей земле и на всех небесах, куда проникали его лучи. Сегодня он был Хосоком, потому что так хочет Сокджин. Всегда он был его любимым братом, от света которого тот когда-то появился. Появился, чтобы затмить собой любой свет. — Я пришел звать тебя домой, — отзывается Хосок наконец, глядя на него своими прозорливыми золотыми глазами, — Возвращайся на тридцать шестые небеса, Времена года так скучают за тобой! Сокджин только фыркнул в ответ: да, что-то такое он и ожидал от встречи. — Ну ты-то куда? — тянет он с толикой разочарования в голосе, — Пока я здесь прохлаждаюсь, у тебя есть возможность греть свои кости на моем престоле. Это всегда казалось правильным: доверять Хосоку, своему солнцу и свету, Нефритовый дворец на самом высоком небе, любимый и единственный, который полноправно считался домом. — В жизни не сидел на более неудобном стуле! — только и послышалось в ответ, Сокджин мгновенно напрягся: это был его любимый трон, — Тебе стоило хорошенько подумать, прежде чем делать его из драгоценных камней! — Брось жаловаться, ты в любой момент можешь пересесть на колени к Лету, он-то тебе не откажет, — ехидно отозвался Сокджин, наблюдая с удовольствием за тем, как на смуглых щеках Хосока проступает румянец, — Знаю я, ты его уже лет двести окучиваешь. — Знает он, — закатил солнечный бог глаза, — Ну что ты, сколько еще среди людей отсиживаться собираешься? — А мне здесь, знаешь, так хорошо, — мечтательно ответил ему Сокджин, — Каждый день столько всего вокруг происходит! — Слышал я, что ты тут во всю с людьми развлекаешься. Забираешь у покровителя любви работу. — Да ты даже не представляешь, что я на прошлой неделе сделал! — Сокджин, — мягко начинает Хосок, и в переливах его голоса все еще слышится надежда образумить своего правителя, — Инициатива наказуема. Тот лишь отмахивается: — Только не когда ты… — Да-да, властитель неба, земли, подземного царства, богов и духов… — заканчивает Хосок за него скороговоркой и снова фыркает, потому как слышал за все свои тысячелетия жизни этот горделивый пассаж уже миллионы раз. — И, что самое важное, людских судеб! — добавляет Сокджин, встрепенувшись. Его глаза искрятся, блестят: становится ясно, что Великий Управитель загорелся идеей, и нет у Хосока шанса теперь избежать восторженного рассказа о его житейских подвигах, — Недавно, — начинает он и тут же понижает голос до заговорщицкого шепота, — Я ехал в автобусе. Хосок не удержался и ахнул. Сокджин — и в автобусе? Да, он подарил людям огонь, он научил их мыслить и развиваться, он направлял их, поощрял и наказывал на протяжении многих тысячелетий… но в какой-то момент люди без его помощи придумали электричество, и Сокджин немного растерял авторитет, начав несколько опасаться их прогресса. Такие моменты, как проезд на автобусе, были для него редкостью и великим часом преодоления себя и своих страхов многовековых убеждений. В повседневной своей жизни среди людей он, как и многие боги, предпочитал для перемещений использовать великую божественную силу, а не какой-то транспорт. С искренним увлечением им вообще пользовался, пожалуй, один только Чонгук, покровитель дорог и путешествий. Особенно сильно он обожал современные корабли: с них можно было всегда под шумок сигануть в радушные объятья морских волн, где его верно ждал злопамятный и совершенно не желающий прощать Сокджину былые ошибки Тэхен. — Век живи, век поражайся твоим выходкам, — вздохнул Хосок с улыбкой, — Как же ты снизошел до автобусов? — Пытаюсь приобщиться к простому люду. Но суть не в самом автобусе. — Как? Было что-то серьезнее? — ахнул солнечный бог, сдерживая смех. Сокджин приосанился и кинул на него угрожающий взгляд. — Если ты сейчас не прекратишь паясничать передо мной, я заточу Лето в темницу на десять лет, а Зиме снова дам добро на попытки тебя окрутить. Хосок тут же прекратил смеяться, при воспоминаниях о ледяных пальцах Зимы поежился и вздрогнул. — Понял, не дурак. Что случилось в автобусе? Удовлетворившись ответом, Сокджин хмыкнул и откинулся на спинку стула. — В автобусе я увидел их… Вцепившись пальцами в сиденье под собой, Сокджин в полупустом автобусе нервно провожал проплывающие мимо здания. Автобусы он искренне находил… неприятными. Немного дискомфортными и слишком приземленными для такого возвышенного существа, как он. Спустившись с самых высоких небес, своим призванием он по истечению тысячелетий определил наблюдение за людьми, ненавязчивое управление их судьбой, коль прошли уже времена, когда он был хранителем цикла перерождения, блюстителем добра, карающим за прегрешения мечом и дарующим блага за праведность управителем… теперь он держался всегда на расстоянии, не забывая о своем высочайшем статусе, тайне происхождения и неоспоримых заслугах перед родом человеческим… Хосок негромко кашлянул. — Да, извини, заговорился, — Сокджин отпил свой кофе и приосанился, — Так, о чем это я? Он ехал в автобусе. Испытывал несущественный дискомфорт, но терпеливо ехал, всматриваясь в пассажиров. Зачем? Неисповедимы пути Сокджина, свои намерения он хранил в тайне во избежание потери имиджа. Хотя, на самом деле, делать с утра особо нечего было, да и соджу выпил натощак, вот и намерения появились. Он искал людей… людей, которые нуждались в нем. Люди нашлись, когда, утомившись смотреть в окно на одинаковый городской пейзаж, он повернул голову к противоположному ряду сидений. Они сидели друг к другу спиной, между их головами яркий солнечный диск заливал пространство слепящим золотистым светом. Один, уткнувшись в книгу, в свободной кофте и кепке, с пакетом собачьего корма на сидении подле. Второй — в висящей черной майке, открывающей вид на многочисленные рисунки на руках и крепкой шее, слушал музыку, то и дело поправляя лохматые черные волосы. Ничего у них не было общего. — И вот ты понимаешь… я только посмотрел на них — и схлопнулось, — с жаром говорил Сокджин, — Они были предназначены друг другу самой судьбой! Их любовь могла начаться с одного только взгляда… но они не глядели друг на друга. — Только не говори мне, что ты решил принять на себя роль судьбы. — Не говорю, — Хосок облегченно вздохнул, — Но, думаю, это очевидно. Кофе, который тот успел отпить, пошел у него носом. Солнечный бог закашлялся, а на его груди по ткани разошлось мокрое пятно. Сокджин заржал совершенно неприлично для божества его ранга. — Погоди, ты на полном серьезе решил свести двух парней, просто кинув на них один взгляд? Сокджин прекратил смеяться и фыркнул. — Взгляда было достаточно. — А если бы у кого-то из них уже был парень? Или, будем реалистами, девушка? — Я же сказал, взгляда было достаточно, чтобы понять все. Хосок, мне, как-никак, двенадцать тысяч лет. Уж людей по взгляду прочитывать я научился. — Двенадцать тысяч лет, а ума нет, — засмеялся Хосок беззлобно. — Угроза дать Зиме карт-бланш еще в силе, — тут же отозвался Сокджин с улыбкой. Смех оборвался. — И все же… — произнес Хосок после короткой заминки, — Тебя ничего не смутило? — О, наоборот, — отозвался Сокджин вдохновленно, — Они были разными, как небо и земля! К тому же, оба юноши, но, знаешь, я живу еще с тех времен, когда любви «правильной» и нет еще не существовало, да и все мы, прожив столько тысячелетий, уже привыкаем к тому, что границы понятий размываются, становятся все более нечеткими… нормальными сейчас воспринимаются и куда худшие вещи, чем чей-то выбор. Я глядел на них, на их одиночество, и понимал, что вот оно — мое настоящее предназначение. Подарить их друг другу. Я не зря был рожден управителем богов, духов и людей. Это предназначение скрашивает мою жизнь намного больше, чем если бы я продолжал бродить по земле без дела или бездумно следить за тем, чтобы не сбился цикл перерождения. Слушая его длинную тираду, Хосок задумчиво вздыхал и также задумчиво пил свой кофе. Незаметно от людей вокруг он успел касанием руки высушить пятно на своей одежде, и вновь ничто не омрачало его божественно-чарующий образ. — Хорошее же дело — быть свахой, — пробубнил он. — Не все же мне головы нефритовым мечом рубить за злодеяния. Вспомнив, как проводил за этим занятием десятки и сотни лет, Сокджин внутреннее содрогнулся. Возможно, и вправду черствое и непримиримое существо его за прошедшие века смягчилось, оттаяло, покуда бродил он среди людей и воздавал каждому по заслугам. Ему никогда не нравилось без дела сидеть во дворце и любоваться своим отражением в переливчатых гранях драгоценных камней, из которых был выкован его трон. Вернее, на отражение свое любоваться ему все же нравилось, но не двенадцать же тысяч лет подряд. У Сокджина в подчинении было несметное количество богов и духов, так что с момента своего рождения он успел многие из своих обязанностей им передать, а сам спустился на землю, и было это так давно, что люди успели забыть и о его великом пришествии, и даже существовании. Невежды… — Мечом своим ты орудуешь теперь только чтобы чёлку постричь, это я в курсе, а обязанности все кучу веков назад на духов делегировал, — словно прочел его мысли Хосок. — Могу себе позволить, — только и отозвался тот. — Ну и сдались тебе эти юноши и их предназначение… — произнес Хосок через некоторое время, задумчиво изучая глазами снующих туда-сюда людей за окном. Те, кому повезло словить его взгляд, не спешили его отводить. — О, поверь мне, они оказались куда интереснее, чем я ожидал… Они выходили на разных остановках, и Сокджин последовал за тем, что был увлечен чтением в пути. От остановки тот шел долго, надвинув кепку на глаза, совсем не пытаясь держать спину прямо. Потрепанный, уставший, помятый… он пришел к дому, который по убранству был достоен даже какого мелкого божества. Чудесный был дом, окруженный садом, с высокой кованой оградой, табором прислуги… прислуга встретила его, кланялась в пол, тот на них не обращал внимания, но не так, как не обращал внимания на прислугу Сокджин, осознавая, насколько выше он был. «Господин Юнги», как обращались к нему, настолько погрузился в свои мысли, что не заметил бы и Сокджина, вставшего на пути в своем блистательном божественном облачении (что было бы, конечно, истинным кощунством с его стороны). Сокджин наблюдал за ним до вечера в окно спальни, с толикой грусти смотрел, как тот долго сидел на постели, взглядом уперевшись в стену. Смотрел, как ночью господин Юнги закутался в одеяло и его плечи подрагивали, а подушка влажнела. Смотрел, как с утра тот отказался от накрытого завтрака, оделся вновь совсем неподобающе своему положению и ушел из дома. Поначалу Сокджин опешил: он преследовал его долго и упорно, и каждый новый шаг юного богача казался ему большей загадкой, чем предыдущий. Этот Юнги, словно бедняк, собрал по городу у хозяев их собак и за поводки повел на выгул. Потом вернул, получил за это сущие гроши, которые сразу спустил себе на обед, а затем набрал новых собак и так до заката бродил с ними по городу. Выгуливал чужих собак за мизерные деньги, ел где-нибудь в одиночестве, а затем возвращался на автобусе домой, туда, где каждый предмет интерьера стоил больше, чем сотня его обедов. И он был их полноправным хозяином — и был несчастен. Сокджин нагнал его, не удержавшись, когда тот в очередной раз брел домой от остановки. — Хреновый день? Тот вздрогнул, покосился недоверчиво. «Хреновая жизнь» — читалось в покрасневших глазах. — Прости, фотографироваться не буду, автограф не дам, — только и обронил он. — Ну, хочешь, я тогда тебе дам? — не отстал Сокджин, продолжая идти с ним вровень. Юнги аж остановился от удивления. — Так, говори сразу, тебе чего? Грубо. Знал бы парень, с кем ведет диалог, сразу бы бросился в ноги вымаливать прощение. Но сейчас Сокджин был лишь одетым странновато для современной моды и неописуемо красивым молодым человеком, который приставал к прохожему. Он мог простить Юнги грубость на этот раз — во имя своей высшей цели. — Может, по пивку? — улыбнулся Сокджин. Юнги посмотрел на него так, словно тот предложил ему младенца на завтрак. Они оказались в баре неподалеку, и Сокджин за успех мероприятия позволил себе не просто пива, а сразу виски. Прелести людской жизни… — …Ты пошел пить пиво в компании сомнительного угрюмого человека? — глаза Хосока расширились в удивлении, сделав корейское обличье на пару мгновений несколько менее корейским. Сокджин усмехнулся, с деланным интересом рассматривая свой идеальный маникюр и стразик на мизинце. — Нужно было прощупать почву. — Или пощупать человека? — выгнул Хосок бровь скептически, зная о любвеобильной натуре своего повелителя. Сокджин только фыркнул: за кого ты меня принимаешь… — Ты действительно сделал это. — Мы неплохо посидели, это было полезно. Я специально потом проследил, чтобы он в целости добрался до дома и спал до самого утра. — Ты уже и людей начал спаивать… — Не все же мне тебя терроризировать, — Сокджин показательно ткнул трубочкой в засмеявшегося Хосока, которому тут же на ум пришлись их подернутые поволокой алкогольного опьянения похождения. Из всех людских подношений Сокджин всегда заслуженно больше всего ценил напитки… содержавшие определенный градус, — Пьяный вдрызг, этот человек многое мне рассказал. Знаешь, это и правда опасно — пить, когда ты так одинок. Всю подноготную свою вывалил, настолько заскучал за простым человеческим общением. — Мне его жаль. В тебе ни простого, ни человеческого, — смех Хосока заставил Сокджина улыбнуться тоже. — И то верно, — кивнул он. — Так чем он с тобой поделился? — напомнил Хосок о теме разговора, когда затянулось молчание. — Многим. И если бы у меня было сердце, оно бы жалостливо сжималось каждый раз, когда я вспоминаю об этом. Сперва Юнги и правда подумал, что Сокджин — один из немногочисленных фанатов его невероятного таланта, желающий получить автограф. Сокджин же на самом деле желал получить немного больше, но деликатно молчал, методично спаивая собеседника — во благо великой цели. Виски в стакане придавал ему неоспоримой уверенности в необратимости своей миссии. В этом что-то было: под конец вечера у Юнги все же появилась фотография с Сокджином. Странноватым, имеющим вычурно-королевские, практически до смешного гиперболизированные манеры и блестящие камушки на ногтях, в ушах и на шее. Сокджин выглядел дико, а на фото сиял так, что хотелось зажмуриться — но только на секунду. Он был слишком красив, чтобы надолго оторвать взгляд. Но фото было после. После пива, виски, сочной баранины на шпажках — и за все это пиршество платил, конечно, Юнги. Где-то в перерывах между тем, чтобы осушить свой стакан и залипнуть на сокджиново лицо, пока тот с нескрываемым наслаждением уминал вторую порцию баранины, Юнги успел вывалить перед ним всю свою подноготную и даже немного больше. Повествование вел коротко, но эмоционально — пусть и был всегда по диапазону эмоций сравним со стулом. Когда вспоминал, какую успешную ему прогнозировали актерскую карьеру, бил себе руками в грудь и пьяно блестел глазами. Когда делился, что встретил т о г о с а м о г о, с которым был вместе полгода, то и дело скатывался в надтреснутый смех. Когда пришлось рассказать, как родители не от него, а через прессу узнали об ориентации и однополых интрижках, даже не попытались понять и принять, не желая запятнать честь высокопоставленного отца, перешел с пива на виски. А когда произнес, что «тот самый» бросил его, стоило только на спад пойти карьере из-за морального упадка, говорил уже очень тихо. — А потом умерла моя собака, — как бы невзначай обронил Юнги, медленно стягивая баранину со шпажки и пережевывая скорее по инерции, — Мой единственный друг. Сокджин даже вздрогнул — такой тяжелый у него был взгляд. — Единственный? — После того как СМИ перестали меня боготворить и занялись обратным, оказалось, что единственный. Сокджин пораженно молчал. Он провел на земле столько лет… и все еще не научился принимать это. Он был в ответе за людей, в ответе за каждого, но в то же время в ответе был и каждый за самого себя. Сокджин не мог сказать, заслуживали ли они трудностей, которые на них сваливались, потому как создавал их не он, а сами люди. Создавали себе и друг другу, руководствуясь им одним ведомыми приоритетами и вопросами собственного комфорта. Это было человеческим бременем, не его, — справляться со своими проблемами. Его делом было контролировать, чтобы общий порядок дел не выходил за рамки адекватного. Раньше помогал нефритовый меч, теперь ему на смену пришли духи. Кто-то рано или поздно придет на смену и самому Сокджину — но до этого времени он свое правосудие вершит уже без крови. — Так вот ты почему с собаками так носишься, — тянет он задумчиво. Юнги, уже изрядно пьяный, не уточняет, откуда Сокджину это известно. — Какой ты догадливый. В детективы не думал податься? — только и язвит он, злой больше на себя, чем на чужое присутствие. Незаметным движением руки Сокджин отправляет кусок баранины упасть прямо на бежевую толстовку Юнги, оставляя после себя отвратительное жирное пятно. А детективом он пробовался еще веке так в девятнадцатом. Не понравилось. Юнги матерится, минуты три пытается оттереть ткань, бурчит о собственной рукожопости. Хосок снова заржал на все помещение. — Я уже успел позабыть, насколько ты мелочный, — произнес он сквозь смех, пока Сокджин, поджав губы, пережидал акт зубоскальства. — Он вел себя так, что я мог бы за такое неуважение снести ему голову, — только и произнес он обиженно. — Но ты не снес, — все еще смеясь отозвался Хосок. — Но я не снес. Потому что всегда отличался удивительным великодушием. — Потому что тебе было интересно, что будет дальше. Сокджин вздохнул. И правда. Дальше было интересно. Юнги носился с собаками, почти не растрачивая накопленные за время работы деньги, и успел разучиться общаться со всем, что не умело лаять и вилять хвостом. Сокджин простил ему грубости, потому что знал: человек. Юнги был нужен человек. Сокджину нужно было немного подумать. — Ты серьезно? Пил с ним, не просыхая, почти неделю? — возмущению Хосока не было предела, — И это после того, что обещал так делать только со мной? Настала очередь Сокджина смеяться с комичности его лица. То, что Хосок назвал «пил, не просыхая, неделю», в понимании Сокджина именовалось моральной поддержкой. Он, великий Шан-ди, управитель всего сущего, всегда отличался мудростью… и страстью к длительным запоям, что с него взять. Чаще всего мудрость приходила именно в моменты капитального алкогольного опьянения. Возможно, Сокджин просто редко пробовал мудрить трезвым — суть была не в этом. Суть была в том, что по итогу Юнги так страдал от похмелья, что даже не мог отвлечься на страдания от одиночества. Это Сокджину, легко переносящему длительные попойки, было на руку: необходимо было кое-что разведать. Или проведать — кое-кого. — Великий Управитель никому ничего не обещает, если ты забыл, — со всей имевшейся надменностью произнес он, — У меня был план. — Последний раз, когда в твоем плане числился пункт по проспиртовке смертных, они приняли сухой закон. Сокджин лишь фыркнул на это. — Это тоже было частью плана. — Ты просто не умеешь признавать поражения. — Поражение — это когда тебя победили. Такого со мной отродясь не случалось, — горделиво вскинув голову, Сокджин прошествовал от их столика к кассе, заказал себе еще кофе. Вернувшись, недолго молчал в задумчивости, не обращая внимания на полные желания узнать, что было дальше, глаза Хосока. Драматичная пауза оборвалась, когда был готов новый кофе. С новым им и новыми силами, которые все же имели свойство иссякать быстрее во время отвратительной духоты, Великий Управитель соизволил продолжить рассказ. — Так вот, когда с проспиртовкой первого было покончено, нужно было уделить внимание и второму заинтересованному лицу. Хосок хмыкнул. Ему не хотелось лишний раз напоминать Сокджину, что единственным действительно заинтересованным в запуске этой шайтан-машины лицом был он сам, но взгляд выдавал его с головой. — Второго тоже споить решил? Как ни странно, Сокджин покачал головой с какой-то толикой грусти. — Не поверишь, он и без меня справлялся на ура. Найти второго парня, того, что всем своим видом в автобусе вызывал желание взять контакты его тату мастера и стилиста по волосам, не составило большого труда. Точнее, для обычного человека, может, и составило бы, но не зря на протяжении веков долго и упорно Великий Управитель развивал свои силы и наращивал мощь, чтобы… Пришлось кашлянуть. — Ну ты же знаешь, я не могу рассказывать без этого! — возмутился Сокджин, встречаясь с наполненным скептицизмом взглядом напротив. Хосок только усмехнулся, покачав головой, мол, ладно. Понял. Так или иначе, отыскать парня было делом несложным. Наблюдение за ним Сокджин начал с важной стратегической единицы — местного вип-клуба, куда людей пускали только по заранее подготовленным спискам. Имени Сокджина в списке не числилось, но и у охраны не имелось в наличии резистентности к харизме Великого Управителя. — Погоди, а почему клуб был «стратегической единицей»? — нахмурился Хосок, прерывая рассказ. Сокджин посмотрел на него с толикой жалости и мечтательности одновременно. — Ты бы видел их бар… Впрочем, да, бар Великий Управитель заценил в первую очередь, также успешно заценил ассортимент, уже потом адекватно (или не очень) оценил свою следующую жертву цель. В наличии у цели имелись: тело, на которое грешным делом слюни пускал даже пригубивший коктейля Сокджин; глаза с идеальными растушеванными стрелками, которые были достойны миллионов лайков в инстаграме; достойные Хосока в своей открытости шмотки и достойные Сокджина в своей дороговизне побрякушки; имя у цели тоже имелось. Его Сокджин выцепил из разговора цели с прилипшей к его боку девушкой. Чимин. Мило. Все милое, правда, в отношении Чимина, на имени и заканчивалось. В устойчивости к запоям он мог посоревноваться если не с Сокджином, то с Хосоком точно. Великий Управитель невольно проникся к парню уважением, наблюдая третий день подряд за тем, как тот с упорством локомотива и окружением не всегда даже знакомых людей разгонял кровь водкой. Наблюдение за Чимином (параллельно с тщательным изучением ассортимента бара) дало свои плоды: держась неподалеку, Сокджин считывал его с долей здравого скептицизма, присущего его любознательной натуре. Чимин хорошенький. И не тупой. Хотя отлично маскировал любые проявления здравого смысла в толпах знакомых и не очень людей, щедро сдабривая себя бурбоном. — По твоей интонации как-то не скажешь, что ты был им доволен, — глядя в глаза с неподдельным интересом, Хосок облизал пластиковую трубочку от кофейной пены. Кому другому подобный жест мог небезопасно ускорить сердечный ритм, но Сокджин только вздохнул, давно устойчивый ко всем проявлениям очарования собеседника. — Его выбор алкоголя я, безусловно, уважаю и поддерживаю. Собственно, познакомиться нам удалось как раз благодаря бурбону, — ответил он, немного погодя. — Дай угадаю: предложил ему угостить тебя выпивкой? — Мимо: пролил на его живот свой напиток и предложил слизать. Хосоку пришлось спрятать лицо в ладони, чтобы другие посетители кофейни не увидели, как он совершенно не в божественной манере хрюкает от смеха и краснеет от стыда за своего друга. — Ты говорил, он не тупой, так каким образом вы после этого вообще продолжили вместе пить?! — Тупой, не тупой, а против моей харизмы оружия еще не придумали. Так или иначе, я с ним несколько дней провозился, прежде чем смог составить полную картину происходящего. Не лишенные эмоциональности алкогольные выпады в какой-то момент были идентифицированы как универсальный подход ко всем участникам запланированной вакханалии. С Чимином они вполне себе достойно справились с оккупацией барной стойки клуба и после успешно совершенного знакомства пару раз заставляли других посетителей испытывать за их танцы испанский стыд. Вообще, танцуя с Чимином, уже можно было понять предельно простую вещь: то, как он активно подпевал конкретным песням, искренне проникшись текстом, навевало повод для размышлений. Сокджин музыку так хорошо в силу своей нелюбви к английскому не прочувствовал, но вполне себе явно определил: что пьяный, что трезвый, Чимин got lost on the way так давно, что уже не может сам выбраться. * Несколько подпортив репутацию всемогущего и всепокоряющего, приходилось признать: чтобы войти в круг приближенных Чимина, было не обязательно задействовать ни природную чуткость, ни обаяние, ни убийственную харизму. Спустя сутки после знакомства они уже почти трезвые выбирали, в какой цвет покрасить и без того дышащие на ладан по своим свойствам волосы Чимина. Дома у него было классно: музыкальная аппаратура, свой мини-бар, просторная ванная. Покрасили в розовый, потому что Чимин решил, хуле нет. Потом еще выперлись в ливень за пивом. А потом Чимин заболел. Вот так просто — потому что всего лишь человек, а не многовековое божество, которому все нипочем. Сокджин, конечно, по своей натуре благородный, дотошный, внимательный и заботливый бог, но того, чтобы выступать в чей-то жизни в роли сиделки, старательно избегал. Доводилось уже. И к чему привело? Вон теперь по миру в бегах шатается. Хосок подозрительно прищурился. — В каких еще бегах? — Это так, к слову пришлось, — соврал Сокджин и бровью не повел, — Так вот… Чимин заболел. Надсадно кашлял, заливался соплями и сутки лихорадил в постели, пока Сокджин с настроением на продолжение банкета по первости пытался восстановить его иммунитет, растирая тело водкой. Водка, к сожалению, помогла только ему самому путем стандартного принятия внутрь, а за Чимином ухаживать нужно было нормально. Сначала решил кому-нибудь из его знакомых дать знать, но даже приуныл — а кому? Родители бедолаги в другой стране отсиживаются, вторая половинка отходит от похмелья и все еще не знает, что она вторая половинка, друзья… а кто у него друзья? Отважившись на эксперимент, принялся выхаживать больного своими силами. Три дня выхаживал — получилось, конечно, вот только кое-что напрягло. Чимин постоянно в толпах людей крутится — пишет музыку, выступает, продвигается, активно просаживает свою печень на благо удачных тусовок, и вечно за ним народ увязывается, дифирамбы поет. А потом что? Позвонил ему кто-то справиться о самочувствии, когда он пропал на полнедели? Забеспокоился? Забеспокоился только Сокджин. Правильно он все увидел: Чимину не о ком писать свои песни так, чтобы искренно и от всего сердца, Юнги не о ком заботиться так, чтобы попутно лечило его самого. Нужно было действовать, и действовать срочно. День Хэ назначил на понедельник. Назначил самому себе, потому что никто из его подопечных о предстоящих великих планах, конечно, в курсе не был. По понедельникам он всегда планировал все самое лучшее: свое второе пришествие, Великий потоп, низвержение Атлантиды. Список был длинный и доставляющий ни с чем несравнимое удовольствие, если вдруг ударялся в воспоминания. К понедельнику Юнги уже протрезвел и снова взялся за своих собак: Сокджин тщательно отследил все его возможные маршруты и перекрыл одну городскую трассу небольшой автомобильной аварией, чтобы к четырем часам пополудни Юнги оказался рядом именно с той кофейней, которую он избрал своим новым стратегическим пунктом. Эклеры там были божественные. Чимин с желтоватыми проплешинами в более-менее розовых волосах к понедельнику стараниями Сокджина уже тоже вполне себе был способен и вновь ровно стоять, гулять, бухать наслаждаться жизнью. Поэтому Сокджин назначил ему встречу в кофейне. А потом заставил их обоих забыть о том, что они с ним когда-либо сталкивались. Дальше уже — дело техники. Из окна кофейни открывался чудесный вид на подъездную дорожку, по которой неторопливо тащился Юнги с симпатичного вида лабрадором. Бредущий с другой стороны улицы Чимин смотрел себе под ноги, а не по сторонам. Сокджин, предвкушая грядущее действо, с чувством надкусил эклер и улыбнулся с набитыми сладким щеками. Ему было необходимо лишь слегка взмахнуть рукой… Он и взмахнул. Так взмахнул, что собака вырвала у Юнги поводок из рук как раз тогда, когда Чимин проходил в непосредственной близости, и бросилась к нему на всех парах. Чимин сначала даже не понял, что произошло, когда он вдруг оказался на земле, плюхнувшись прямо на свою обворожительную пятую точку. — То есть, нормально ты их познакомить не смог? — вздохнул Хосок, прикрывая глаза рукой. — Все должно было выглядеть, как чистой воды случайность! — горячо заверил Сокджин, абсолютно довольный проделанной работой, — А случайность, мой дорогой друг, как ты можешь знать, играет в прятки с неизбежностью. — Я им не завидую… — А зря! Юнги сразу бросился к нему, стал извиняться, оторвал от него слюнявую собаку, а потом Чимин поднял голову, они встретились глазами — и БАЦ! Хосок подпрыгнул на месте, едва не пролив на себя кофе вновь. Сокджин звонко хлопнул в ладоши. Посетители оборачивались к ним, обескураженные внезапным шумом. — Бац? — осторожно уточняет Солнце, сглаживая неловкость момента своей улыбкой. — Бац, Хосок! Лю-бовь. Не поверишь, я аж время притормозил, чтобы подольше на них полюбоваться… ты бы слышал, как они громко потом друг на друга кричали! Я был ошеломлен, нет, просто в неописуемом восторге! Специально сделал так, чтобы дверь кафе заело, и охранник не смог быстро выйти и их разнять. Минут десять собачились, прежде чем наконец-то определиться с тем, куда пойдут пить кофе. Понятия прекрасного у Великого Управителя, к сожалению, не всегда равнялись на стандартные нормы. И восхищался вещами он зачастую не самыми ординарными. — Как же это прекрасно, Хосок, как удивительно, — произнес он с мечтательным лицом. Собеседник только фыркнул, решив поддразнить. — Наши возможности? — Да нет же, болван. То, как много все-таки людям дано. Что может быть прекраснее любви с первого взгляда? — он вздохнул, но тут же собрался, перехватив чужой взгляд, — А ну закрой рот, мне не нужны твои примеры! Хосок послушно занял рот своим кофе, тихо посмеиваясь. Хотел сказать, мол, чем бы только дитя не тешилось… но, с другой стороны, думалось ему, если отныне эти двое и правда сошлись и могут друг другу помочь, то — почему нет? Со всей своей любовью к спиртованию в компании смертных, необычными понятиями прекрасного и странноватыми приемами сводничества, пока Великий Управитель не развязывал новых войн, а завязывал крепкие отношения между нуждающимися в них людьми, все было в относительном порядке... Заканчивали свое заседание уже не так бодро, как оно начиналось: Солнце все не оставил попыток вернуть своего бога на законный престол из вынужденных земных скитаний, но тот оставался неумолим. Пришлось выторговать хотя бы возможность не просиживать штаны на божественном троне. Каким бы взбалмошным ни был Сокджин, его возвращения на тридцать шестые небеса все еще с нетерпением ждали. Однако, каким бы мягкосердечным по истечении стольких веков он не становился, на уговоры не поддавался с тем же успехом, как и тысячи лет назад. Упертый, непоколебимый, своевольный. Главный Управитель, — только и вздохнул Хосок мысленно. Расставшись с ним и пообещав хотя бы не ныкаться где попало, чтобы искать его не приходилось дольше трех лет, Сокджин в задумчивости прогулялся вдоль реки Хан. День близился к завершению, небо красилось в лиловый и розовый, неторопливо наворачивали круги утки по поверхности воды. Сюда Сокджин возвращался часто — раз в несколько сотен лет проверить, все те же ли ощущения возникают в нем неизменно при взгляде на незыблемые воды вечной реки. Подумать, как много еще осталось. Предположить, сколько всего еще впереди. Заскучать о том, как чужие руки… Его плеча кто-то осторожно коснулся, заставив притормозить. Сокджин замер, выжидая пару секунд, прежде чем повернуться. Ему многого стоило убрать с лица непроизвольную улыбку — узнал еще по походке. — При всем уважении, я тебе не дух какой, чтобы так непочтительно подкрадываться, — со всей присущей ему важностью заявил он. — При всем уважении, ты ведь мне бессмертие даровал, не чтобы я тебя до скончания веков по миру выслеживал каждый раз, когда ты обидишься? Это Намджун. Корейское имя он себе выбрал сам, хотя, право слово, Сокджин рвался поучаствовать в принятии решения. Как и рвался поучаствовать во всех аспектах его жизни ровно с тех пор, как подарил человеку вечную жизнь. Чтобы точно уже никуда от него не делся. История была старая и запутанная, Хосок любил, вальяжно развалившись перед внимающими слушателями, рассказывать ее, как красочную легенду. Преувеличивая кучу всего, конечно. — Кто это тут еще бегает? — грозно свел брови к переносице Сокджин, но не сработало: Намджун был его выше, а посему попытки выглядеть грозно зачастую не могли возыметь должного эффекта. И да, ничего Великому Управителю не стоило добавить своему прекрасному и неподражаемому человеческому обличью пару сантиметров роста… он не делал того, опасаясь тем самым потешить намджуново самомнение, — Ты за кого меня принимаешь? — За эксцентричного, обидчивого, самовлюбленного бога, который… — А ну-ка полегче… Сокджин и правда мог быть угрожающим даже при своем росте. — …Который в то же время прекрасен в каждом своем проявлении и заставляет меня любить его с каждой секундой все больше, — и враз Великий Управитель присмиряется, падкий на красное словцо, — Я уже понял, что не стоило тогда, не обсудив с тобой, рассказывать о нас Чонгуку. Серьезно, триста лет прошло, я уже настрадался без тебя и все понял. Прости. Какое-то время Сокджин молчал, выискивая в глазах напротив достаточную долю раскаяния, чтобы принять извинения не в ущерб собственной гордости… потом Намджун улыбнулся, заранее зная, какое впечатление сие действо производит на Великого Управителя на протяжении долгих веков. — Ну вот! Ты когда так делаешь, у меня даже сил злиться не остается… — произнес Сокджин даже несколько разочарованно. А душа его пела: никому не признается, но злиться он перестал, как только собрал вещи и смотался с небес. Двести девяносто девять лет назад. Намджун улыбнулся шире: он невозможен. Сокджин с тихим воем бросился к нему в объятья. Уткнувшись носом в шею, признался: «я очень скучал». На грани слышимости, но Намджун уловил, прижал крепче. Есть мнение: судьбу вершат сами люди, а их не просчитаешь. Возможно, оно так и есть. Возможно. Никто не может быть наверняка уверен в своем завтра. Особенно, когда есть вероятность, что завтра твое — в руках взбалмошных заскучавших божеств. Древних, как сам мир, а еще — неудовлетворенных. Отныне мироздание могло вздохнуть спокойно: они не виделись триста лет, и в ближайшие десять вряд ли Сокджина будут волновать люди. С поправкой на одного-единственного человека, который принял от него бессмертие без малого тысячу лет назад. _______________________ *строчка из песни Supergirl