Часть 1
9 марта 2020 г., 00:04
Из ванной доносятся какие-то подозрительные звуки.
Из ванной доносятся какие-то подозрительные звуки, которых точно быть не должно, потому что в последний раз Доктор все проверила, когда высадила Яс, Грэма и Райана в Шеффилде, и с того момента она была абсолютно одна. Не было ни одной причины, почему вообще должен был раздаваться хоть какой-то шум из ее ванной комнаты (ее любимой ванной комнаты, между прочим, с потрясающим кафелем и белоснежной ванной на когтистых лапах), и это заставляет бешено биться оба ее сердца.
Если только там снова не прорвало трубу, то из ванной вообще не должно доноситься ни звука.
Доктор встает со стула, схватив единственную оказавшуюся под рукой вещь, которая подходит под определение слова «оружие». И так получается, что этой вещью оказывается полупустой чайник с еще теплым Эрл Греем. Жидкость внутри раздражающе громко плещется о фарфоровые стенки, когда Доктор на цыпочках крадется по коридору к месту происшествия, желая остаться незамеченной.
В ванной все еще продолжает что-то греметь. Грохот, хлопанье дверцами шкафов, как будто кто-то перерывает все ее вещи. Доктор в недоумении морщит лоб. Если бы у кого-то получилось проникнуть в ТАРДИС, то у нее были некоторые из самых мощных технологий во вселенной, надежно спрятанные между книгами на полках и в мусорных контейнерах. Еще имелась энергетическая пушка далека, но она была замаскирована на кухне среди венчиков для миксера и прочей кухонной утвари. А самой ценной вещью в ее ванной комнате была туалетная бумага, которую Доктор стащила из магазина «Бутс». Она стоила целых четыре фунта! «Грабеж средь бела дня» — фыркнула тогда Доктор, раздраженно пожаловавшись Яс. Та закатила глаза, сказав, что все, что дешевле, похоже на наждачную бумагу.
Так что, если незваный гость пытается украсть ее туалетную бумагу, Доктор на самом деле будет очень недовольна этим фактом.
Затаив дыхание, она толкает деревянную дверь. Зрелище, представшее перед глазами было… мягко говоря, неожиданным, в плохом смысле этого слова.
Мастер. Мастер в одном из ее халатов, роющийся на полке под раковиной, словно он ее сосед, а не тот, кого Доктор ненавидит больше всего во вселенной.
— Какого черта? — восклицает она, захлопывая за собой дверь. Мастер даже не вздрагивает — вот обнаглевшая скотина! Он как ни в чем не бывало продолжает копаться на ее полках, будто бы эти полки принадлежат ему.
— Как ты вообще сюда попал?
Мастер не обращает на Доктора никакого внимания. Его темные волосы намокли, спутались и издалека были похожи на пятно растекшихся чернил. В ванной приятно пахнет лавандой и фрезией. Похожий запах был у того набора из «Лаш», который на Рождество подарила ей мама Яс. Это было очень мило и трогательно, поэтому Доктор не использовала его, оставив как напоминание, словно награду от матери, которая еще не предала ее.
— Ключ, — прямо отвечает Мастер, что только больше смущает ее, потому что Доктор определенно не давала ему ключ, а даже если бы и дала, ТАРДИС сейчас дрейфует в глубоком космосе.
— У тебя нет ни одной бритвы. Вообще ни одной. Я понимаю, что лицо ты не бреешь (хотя кто тебя знает), но ноги? Ты сейчас женщина. Женщины бреют по крайней мере ноги.
— Нет, если они не хотят это делать, — злится Доктор. — Но это так, к слову. Да и вообще не твое дело.
— Еще как мое, особенно когда мне надо побриться, — Мастер бросает на нее мимолетный взгляд. — А зачем тебе понадобился чайник? Угостить чаем старого друга? Как вежливо.
— Ты мне не старый друг. Ты незваный гость, — она саркастично усмехается и ставит чайник рядом с раковиной.
— Это зависит от того, какое определение мы даем этому слову, милая.
— Не смей так меня называть, — предупреждает Доктор, тыкая в него пальцем. Мастер лишь улыбается, так раздражающе мягко, почти приятно. Она не хочет думать о нем, как о ком-то приятном. Не может.
— Ты-ты должен уйти. И вернуть мне ключ от ТАРДИС.
— Как будто я так легко сдамся. Особенно если учитывать, что ты так и не дала мне то, что я хочу, — Мастер осуждающе качает головой и возвращается к поискам.
— Что ты хочешь на этот раз? Господства над Землей? Разрешение поработить Триволианцев, потому что они тебя бесят? Отдать семь ключей Судному Дню? Потому что в таком случае можешь продолжать искать бритву, я не собираюсь тебе помогать, друг, — Доктор драматично закатывает глаза, прислоняясь к двери.
— Как будто мне нужно твое разрешение, чтобы сделать что-то из перечисленного, — заявляет он.
И это даже не ложь, потому что горящие планеты — его своеобразные дымовые сигналы, его сообщения. Мастер никогда не искал ее одобрения, чтобы уничтожить или захватить очередную планету. Обычно он хотел абсолютно противоположного.
— Я просто хочу нормально побриться. Или я слишком многого прошу?
— Да, когда ты вламываешься в мою ТАРДИС, чтобы это сделать. Почему ты не можешь побриться у себя? Ты всегда говорил, что ненавидишь мои цветовые решения в интерьере.
Мастер поджимает губы, осматриваясь вокруг: яркие, словно искрящиеся, синие стены, которые напоминают ей о море, соли и небе, окружающих Землю. Доктор специально выбирает цвета, которые словно могут заглушить красный цвет крови людей, убитых им. Убитых ею. Те цвета, которые не напоминают о доме.
— Это не так. У меня слишком слабый напор воды, что вызывает определенные неудобства. И я не собираюсь бриться хоть где-то помимо ванной в ТАРДИС. Несколько дней назад я снял, разумеется за бесплатно, номер в Дорчестере. Прошу заметить, это было просто отвратительно. Я отказываюсь принимать ванну, если поблизости есть эти грязные людишки.
Доктор закатывает глаза уже не в первый раз за время их разговора, отпихивая его в сторону, чтобы дотянуться до стоящего рядом с ванной шкафчика, в который она редко залезает в последнее время. Наученная горьким опытом, она знает, что самый быстрый способ избавиться от Мастера — дать ему то, что он хочет. Доктор почти сразу же находит маленькое лезвие и чашку для взбивания пены и протягивает все Мастеру.
Он задумчиво хмыкает, изучая бритвенные принадлежности.
— Что тебя не устраивает теперь? — Доктор с досадой вздыхает. — Для тебя ничего не бывает достаточно хорошим, не так ли?
— Нет, нет, не в этом дело, — твердит Мастер. — Просто… это немного старомодно, только и всего.
— Иногда мне нравится старомодность.
— Ты всегда была отвратительно современной. Кроме того случая с сельдереем. Сельдерей — это просто странно.
Она раздраженно показывает Мастеру язык — чисто рефлекс. Иногда он приводит ее в такую ярость, что Доктор не находит слов, чтобы ответить ему тем же. Мастер ржет, спокойно усаживаясь на край ванны.
— И раньше ты нормально воспринимала шутки. Иногда. В новой регенерации пропало чувство юмора или…
— У меня просто фантастическое чувство юмора, — восклицает Доктор, с вызовом скрещивая руки на груди. — Просто я не считаю тебя настолько смешным. На самом деле, из-за я тебя я только грущу или злюсь большую часть времени, и, честно говоря, мне это надоело. А теперь ты болтаешься в моей ТАРДИС, как грязное белье в машинке.
— О, а еще ты была такой красноречивой. Высшие баллы по литературе еще в Академии, да и сейчас ты повторяешь свои эмоции как ребенок, — Мастер усмехается, но даже это звучит мелодично.
— Заткнись, — огрызается в ответ Доктор. Он задевает ее за живое, сидя там и улыбаясь, словно миллионы лет их общего прошлого были прекрасными, но слегка померкшими с течением времени воспоминаниями, не утопающими в крови. — И сейчас ты уже злоупотребляешь моим гостеприимством. Теперь ты непрошеный гость. И у меня есть дела, так что заканчивай и убирайся отсюда.
В ванной становится убаюкивающе тихо, но стук капель с протекающего крана возвращает в реальность. Мастер улыбается, смотря куда-то вниз, и Доктор подпускает его ближе, желая узнать, остались ли там еще сердца, похороненные глубоко под всей хаотичностью его натуры, его новым воплощением с подчеркнуто успокаивающей мелодичностью голоса и глазами, которые временами могут быть обманчиво добрыми. У него были сердца — такие яркие, прекрасные. Тогда, целую вечность назад, Мастер попросил ее подойти поближе и прижать руки к его груди, почувствовать, какой он живой. И какой живой она ощущала себя рядом с ним. Но это было вечность назад. Сейчас Доктор не видит песка и оранжевой пыли на Галлифрее, даже не думает о том, как все это кружил ветер, словно произнося его имя.
Ностальгия не приносит радости. Скорее похожа на пробирающий от волнения противный холодный пот. Потому что все было так хорошо, но стало так плохо.
И все же. Все же. В нем что-то есть, в каждой его регенерации. То, что не позволяет ей похоронить Мастера вместе с ее родителями, друзьями и детьми. И дело не только в том, что он все еще жив, в отличие от них.
Доктор выхватывает чашку и лезвие из его рук. Мастер поднимает голову, смотря на нее, слегка удивленный таким резким движением.
— Налей в чашку теплой воды. Я это сделаю. А потом выпровожу тебя отсюда.
Мастер застигнут врасплох, но особо не жалуется. Он молча забирает чашку из ее рук и открывает кран, подставляя пальцы под бегущий поток воды.
— Если ты думаешь незаметно перерезать мне горло, то я уже просчитал сотни способов мгновенно победить и направить лезвие на тебя.
— Если бы я хотела тебя убить, то уже сделала бы это, — Доктор фыркает от смеха, пока ищет пену для бритья и чистое полотенце.
— Туше, дорогая Доктор. Туше.
Доктор вопросительно поднимает бровь, но в горле все встает комом, потому что вот что он обычно делает. Они делают. Они начинают подшучивать друг над другом, и это заставляет ее забыть о горе тел, гниющих у их ног.
Для удобства Мастер опускается на пол, и она повторяет за ним, молча распределяя пену по его лицу с самым грозным выражением лица, на которое только способна.
— Ты от усердия высовываешь кончик языка, — улыбается Мастер. Доктор этого даже не замечает, но после его комментария старается взять себя в руки, чтобы он прекратил смеяться.
— Хватит. Я пытаюсь сосредоточиться. Не хочу, чтобы ты регенерировал, потому что у меня соскользнула рука, когда я уже придумала, как хочу тебя побрить.
Мастер замолкает. Его глаза следят за ней: как ловко и в то же время мягко Доктор проводит лезвием по коже. Может быть, он продумывает, как бы убить ее прямо сейчас. Эта мысль заставляет напрячься. Хотя Мастер не станет этого делать. Не сейчас. Это их десятиминутное перемирие, их нейтральная территория.
Их тела ближе друг к другу, чем когда-либо за последние десятилетия. Доктор почти физически ощущает искрящееся между ними напряжение, которое она так старательно пытается игнорировать. Но все же Доктор не хочет, чтобы их чувства угасли насовсем. Мастер тоже не позволит этому случиться. Возможно, в этом и есть их проблема. Пока они все еще живы — Доктор не может принять счастливые воспоминания, надеясь, что печальных больше не будет. Потому что на каждое хорошее воспоминание с Мастером придется гораздо больше плохих.
Что же, Мастер всегда был более предсказуем, чем он думал. Она могла читать его, как открытую книгу.
Она почти заканчивает, когда рука Мастера сжимает ее запястье. Доктор почти отстраняется. Почти. Но Мастер держит ее нежно: в любой момент Доктор может вырвать свою руку из его хватки. Она не его заложница.
— Ты думаешь про нашу нейтральную территорию, — говорит Мастер, потому что да, он сейчас у нее в голове. Но не копается в ее воспоминаниях, это Доктор бы почувствовала. На этот раз Мастер действительно относится с уважением к ее личному пространству. — И машешь своим маленьким белым флагом.
Лезвие падает обратно в чашку, а Доктор старается не встречаться с ним взглядом. Ее рука поворачивается в его хватке. Пальцы переплетаются, и это напоминает о доме больше, чем что-либо еще. Если бы на Галлифрее были навесы для велосипедов, они бы целовались под ними.
— У меня закончились белые флаги, чтобы махать тебе, — Доктор сглатывает, голос внезапно срывается, — Кощей.
Его рука замирает, и Мастер задерживает дыхание на одну, две, три секунды.
— Я знаю. Я знаю, что они еще остались.
Мастер резко встает, и все очарование этого момента пропадает, но ее сердца остаются с ним. Доктор чувствует лишь войну, но никак не мир. Впереди еще много войн. Он будет разбивать ее сердца снова и снова, пока Доктор не начнет сомневаться, осталось ли у нее еще хоть что-то.
— Неплохо, Доктор. Неплохо, — говорит Мастер, рассматривая лицо в зеркале. — Учитывая, что теперь тебе самой не надо бриться.
Она хочет попросить его остаться. Но это будет неловко для них обоих.
— Что же, — Мастер берет свою одежду и обувь, стоящую рядом с обогревателем, — я благодарен, что ты позволила мне воспользоваться своей ванной. Теперь я должен уйти. Подозреваю, что вскоре я увижу тебя снова.
В каком-то смысле Доктор надеется, что больше никогда не увидит его. Эта мысль отдает неприятной болью.
— Постарайся за это время не переусердствовать с истреблением цивилизаций. Освобождение планет с помощью геноцида? — Доктор пытается улыбнуться.
— Геноцид приносит освобождение мне, — отвечает Мастер, но его улыбка кривая: он не гордится этим. — Au revoir, моя дорогая Доктор.
Он исчезает за дверью, сжимая в руках одежду. А когда она выходит за ним из ванной, Мастера уже и след простыл.
Доктор сползает по стенке коридора и застывает в таком положении, как ей кажется, на целую вечность.
