Hidden

Дазай любит горячий кофе, который обжигает язык и бьёт в нёбо, заставляя глаза слезиться. Дазай любит молочный шоколад, от сладости которого сводит зубы и желудок. Дазай любит гулять в плохую влажную погоду, когда слякоть болезненно забирается в трещины на ботинках и большие пальцы ног. Дазай любит много разных неприятных по своему существу вещей, потому что... они действительно доставляют ему дискомфорт. Это чертовски странно и, возможно, нездорово, но он упорно не задумывается об этом категорически долго — по крайней мере, до тех пор, пока странность не становится форсированно-обнажённой и оттого стыдной, привлекающей внимание. Дазаю, в общем-то, наплевать на чувство стыда — он его не испытывает практически никогда, как и на то, что кто-то может что-то заметить. В конце концов, кто-то всегда замечает что-то, таков уж этот мир. Проблема конкретно в одном человеке, а если всё-таки уточнять, то выяснится, что в двух — в самом Дазае и... в Куникиде. Дазай обращает внимание на это случайно — вполне обычным вторником, когда в очередной раз получает лёгкую взбучку от напарника, спровоцированную намеренно, но вроде бы ненарочную. Как и всегда. Дазай позволяет себе слишком много шуток, и почти все они крайне безобидные и дурачливые — не стоящие какого-либо внимания. Однако это внимание постоянно — вопреки сдержанному характеру Доппо — всё же приковывается. Когда Дазая хватают холодной тощей рукой за шею и сжимают её в глухой ярости почти до хруста гортанных хрящей, он закономерно задыхается и не слишком закономерно... улыбается. Механизм образования этой улыбки ускользает от его собственного осознания, и он не может ответить даже самому себе, что же, мать вашу, с ним не так. В ответ на улыбку Доппо ударяет его по щеке — а после ещё раз. Ударяет несильно, ладонью, дарит даже не боль, а смазанное кисловатое жжение под кожей. Дазай морщится, давится улыбкой и получает предательский дофаминовый укол в мозг и — он испытывает удовольствие. И поспешно ретируется, лишь только рука Доппо выпускает его из разгневанного заточения. Дазай не так уж часто задаёт себе вопросы, а риторические — так и вовсе крайне редко. По большей части, они бессмысленны, а значит, недостойны траты времени, которое можно занять чем-то куда более важным. Тем не менее, тащась по мокрой вечерней Йокогаме, Осаму впервые за долгое время этим вторничным вечером сосредоточенно заглядывает свои ботинки. Оказывается, признаться самому себе в том, что тебе нравится испытывать дискомфорт в его высшей степени — сложно. Обнаружить, что ты мазохист, дать этому чувству точный термин — больше, чем волнительно. Дазай заходит в какое-то кафе по пути к дому и заказывает себе вишневое пиво, которое почти не пьёт и оставляет на столе вместе с деньгами, подоткнутыми под пивную кружку. Он терпеть не любит пиво, тем более с каким-то дебильным сладким привкусом, однако, иногда он покупал его и пил с удовольствием. Теперь же ему стыдно из-за этого самого удовольствия, из-за того, насколько он неправильный. Вообще-то вполне в его характере было бы просто забить. Игнорируй проблему, и она исчезнет, гласит небезызвестный постулат. Дазай бы так и сделал, если бы не одно но. С этим самым «но» Дазай работает и видится каждый божий день. Куникида. Ладно бы просто наслаждение болью, ведь в той или иной степени это присуще очень многим, думает Дазай. Ладно бы так. Но ведь сердце томительно щемит только тогда, когда боль причиняет один субъект и никто иной. Это похоже на... извращение. Дазай усмехается и кривит губы, когда его едва не сбивает машина на переходе. Он снова нечаянно отправляется пересекать шоссе на непешеходный свет, вот в чём дело. Водитель — молодой японец в дорогом костюме — злобно поднимает окно и снова срывается с места, когда Дазай оказывается вне зоны достягаемости его машины. Дазай думает, что если бы за рулём был Доппо, то... ...то Дазай предпочёл бы быть сбитым. Он терзается сомнениями и излишними мыслями весь вечер и спит дурно, мучаясь невнятными тяжелыми кошмарами. А на работе всё повторяется. Дазай ловит себя на том, что специально выводит из себя Доппо — берет его вещи, задаёт дебильные вопросы, садится на его стол и в целом ведёт себя дёшево-вызывающе. Стыд мешается с потаённым желанием, которое всё ещё прячется глубоко в подсознании, в Тени, как сказал бы Юнг. — Дазай... — шипит Куникида, поправляя свои очки средним пальцем и приближая своё красное от злости лицо к его, — ты снова решил мне мешать?.. — М-м-м, Куникида... Ты снова ищешь причину для конфликта. А лучше бы работал... — получается вымученно и неестественно. Голос не звучит ожидаемо насмешливо, а напряжённо дребезжит. «А лучше бы схватил меня за горло снова и...» — Убирайся и займись делом, — Доппо вмиг овладевает собой и складывает руки на груди, решительно не желая трогать своего нежелательного и надоедливого коллегу. Дазай не находится, что ответить — так, чтобы резко, дерзко и остро. Дазай плетётся на своё место и слышит тихое «ещё раз, и я выбью из тебя всю дурь». Дазай облегчённо выдыхает. Ещё раз.