Волчонок редкой породы

Кто может заглянуть в душу волка? Кто скажет нам, о чем он думал?

Э. Сетон-Томпсон

      Первым сознательным воспоминанием Такеши была трещина. Она прорастала щупальцами в стену симпатичного домика с оранжевой конусообразной крышей. Коснулась периметра окна, обогнула его, полезла выше. Такеши завороженно наблюдал за ней. Это было непонятно и красиво. В какой-то момент трещина вдруг перестала расти. Дом выждал с пару секунд и в следующий миг обвалился с невероятным грохотом. Конус крыши разбился, растеряв в пыли чешуйки черепицы.       До этого воспоминания наверняка были и другие, какие-то более мирные, но Такеши не сумел их сохранить. Так уж вышло, что первым сознательным воспоминанием его стала война.       После той трещины он запомнил еще много всего. Даже спустя полтора десятка лет во всех подробностях мог расписать каждую минуту своей жизни в тот день. Столько неприятных мелочей, врезавшихся в память: крики людей, мертвяки, грохот рушащихся зданий, взрывы. Пожалуй, тогда он не понимал ни боли окружающих, ни их ужаса. Картинка дымящейся деревни скакала. Он бился подбородком о твердое плечо матери и несколько раз больно прикусил язык. На тот момент для него это было самое неприятное ощущение. Такеши очень хорошо запомнил запах каштановых волос, в которые он мог утыкаться носом, пока мать куда-то несла его на руках. Запомнил гигантскую оранжевую многоножку со странными фиолетовыми глазами с гипнотическим рисунком кругов вокруг точек зрачков, и волчицу, бегущую за ними по пятам. Она ковыляла, припадая на раненую заднюю лапу, но все равно продолжала бежать следом.       Очаги разрушения вспыхивали в деревне в разных местах. Там клубилась пыль и сверкали взрывы, появлялись удивительные животные. С высоты площадки на скале с ликами Хокаге было интересно наблюдать за всем этим, но мама ему не позволила.       Он очень долго просидел в мрачном холодном месте, слушая стоны и причитания женщин, плач детей. Мама его бросила. Оставила в той дыре. Такеши казалось, он провел в ней несколько недель, хотя мать позже клялась, что он просидел в убежище не больше суток. Тогда он не понимал, что его мать — ирьенин, ее помощь нужна пострадавшим. Просто обиженно утыкался в мягкий бок волчицы и жмурился, когда она облизывала его горячим мокрым языком.       Люди издавали звуки, от которых мерзким трепетом по коже пробегал страх. Волчица была спокойна и молчалива. Наверное, где-то в тот момент Такеши понял, что волки ему нравятся больше, чем люди.       Мать всегда хотела, чтобы у него была собака, как у дяди Кибы.       «Псы верные и послушные. Их проще дрессировать. Волк же остается диким всю жизнь. Он будет с тобой рядом до поры, но в любой момент может перегрызть тебе глотку и удрать на свободу», — так она говорила.        От ее слов становилось не по себе. Волчица Эйга и покойный старенький Таки дяди Ходэки вроде бы были послушными. Но мать бы попусту ерунды не говорила. Вероятно, случаи бывали.       Такеши стал хозяином волка по воле судьбы. Одна из волчиц Ханы ощенилась мертворожденными волчатами, и Хана была даже рада этому отчасти, потому что волчица нагуляла себе брюхо неведомо от кого во время миссии. Однако один волчонок, самый крупный, выжил.       — Скорее всего, из-за него и погибли другие. Он был сильнее, задушил остальных. Перетянул на себя все соки, — сказала Хана.       Такеши смотрел на крохотный серый комочек и слушал ее с недоумением. Он плохо представлял, как недоразвитый волчонок в чреве матери может «душить» остальных и каким образом может перетягивать на себя «соки». Впрочем, Хане было виднее.       — Таких волков брать в партнеры нельзя. Темперамент наследуется. Помесь пса и волка непредсказуема. Линия наших ручных волков тоже непредсказуема. Помесь волка ручного и волка дикого — совсем катастрофа. Ладно бы мы еще отца видели, знали бы, чего ожидать. Но увы. Щенков таких и в разведение дальше пускать нельзя, испортят породу. Да и вообще, что с ним делать-то теперь… — продолжала Хана.       Такеши слушал ее и сам не мог объяснить, что творилось у него в сердце и в голове в тот момент, когда волчонок безразлично посмотрел на него желто-зелеными глазами, в которых невозможно было прочитать ни единой эмоции или мысли, как бывало у обычных клановых псов, и отвернулся к своей матери.       Как человек, проживший всю свою недолгую жизнь в окружении собак и волков, Такеши умел читать их, пусть и хуже, чем взрослые. Но даже он разглядел в волчонке опасное свойство: малыш, как и допускала Хана, пошел явно не в породистую мать, а в отца, каким бы тот ни был.        Зверь себе на уме. Этот никогда не станет ручным. Сам будет решать, как ему жить. У него не будет хозяина.       Если это разглядел Такеши, то Хана видела это и подавно. Мигом вспомнились слова матери:       «…остается диким всю жизнь. Он будет с тобой рядом до поры, но в любой момент может перегрызть тебе глотку и удрать на свободу».       Что-то неприятное и горькое шевельнулось в сердце при мысли о том, что волчонок обречен. От болезненного укола совести на глаза едва не навернулись слезы. Будто когда-то давно в незапамятные времени Такеши что-то пообещал этому существу и теперь был за него в ответе до конца своей жизни.        «Бред, — говорил он себе. — Этот щенок и родился-то совсем недавно. Когда это я…»       Непривычное ощущение, редкая для его каменного характера вспышка сентиментальности.        Все прямо-таки кричало, что худшего партнера, чем этот волчонок, шиноби-собачнику не найти, и Такеши был на сто процентов уверен, что совершает самую страшную в своей жизни ошибку, которая наверняка выйдет ему когда-нибудь боком.       Он забрал его.