Десять лет спустя...

— И долго ты ещё собираешься меня преследовать? Я резко развернулся и в два шага оказался нос к носу с тощим прыщавым пареньком со светлыми, торчащими в разные стороны патлами. От неожиданности он застыл на месте и быстро-быстро заморгал длинными, почти прямыми ресницами, став похожим на встрёпанного воробья. — Я… я не преследую, — пролепетал он, чуть отстранившись. — Нет?! — продолжал я напирать. — А сейчас что это было? Какого хрена ты повсюду за мной таскаешься? Чё тебе надо, вообще? Я схватил его за плечи и с силой встряхнул, отчего он клацнул зубами и, кажется, прикусил язык, так как на нижней губе показалась размытая слюной кровь. Мне стало не по себе от вида красной губы и всей этой ситуации в целом. И от того, что я сейчас делаю, на душе стало мерзко и даже где-то там, в глубине, зашевелилась жалость к этому несчастному, дрожащему заморышу. Правда, жалость эта была с примесью презрения и брезгливости. — Чё молчишь, отвечай, когда спрашивают! — Н-ничего. Просто… шёл, — еле слышно промямлил он в ответ, не переставая то и дело смаргивать, как будто в глаз попала соринка. А всё началось с того, что однажды я подхватил летящего с лестницы прямо мне под ноги пацана, успев перехватить его тушку на середине. Держал до тех пор, пока тот не пришёл в себя и не выдавил еле слышное: «Спасибо». «Жив, руки-ноги целы?» — спросил я с усмешкой, на что он утвердительно мотнул головой, не спуская с меня широко раскрытых от испуга глаз. Тогда я его отпустил и, со словами: «В следующий раз получше смотри под ноги, а то череп себе когда-нибудь так проломишь, недотёпа!», — в два шага преодолев лестничный пролёт, направился в свой класс, тут же забыв про неуклюжего подростка. А спустя некоторое время он тенью начал за мной ходить. Где бы я не находился, постоянно натыкался взглядом на маячивший неподалеку тощий силуэт. Моя постоянная «тусовка» прозвала его «хвостом», подсмеиваясь и отпуская недвусмысленные шуточки в мой адрес. Даже предлагали «разобраться» с липучим придурком, а попросту — подкараулить как-нибудь вечером и накостылять, как следует. Но я запретил трогать «хвоста». Кого там учить: хлипкий — соплёй перешибёшь, да и предъявить ему было нечего. Если мы играли в баскетбол, он стоял в группе других болельщиков, прячась за их спинами. И в столовке, куда он ходил в одно время с нашим классом, садился где-нибудь в отдалении и смотрел, смотрел. Я уже не говорю о том, что «хвост» начал постоянно сопровождать меня из школы, упорно следуя за мной на небольшом расстоянии. Но опять же, я ни в чём не мог его обвинить: ну идёт и идёт себе, как и другие школьники. Но я-то точно знал, что идёт он не просто так, а тащится за мной следом. И вот сегодня мне удалось поймать злоумышленника с поличным. Заморыш продолжал лупить на меня шоколадного цвета глаза, которые из-за расширенных зрачков казались антрацитово-чёрными и лихорадочно блестели. Над верхней губой выступили бисеринки пота, а тонкие губы стали почти бескровными. Он был сильно напуган, и я почувствовал себя полным подонком. Для того, чтобы заглушить гадкое чувство виноватой жалости, какую испытываешь к случайно раздавленному муравью, я ещё более остервенело рявкнул: — Куда?! — Ту… туда, — произнёс он запинающимся, севшим голосом. — Вот и иди… туда! А мне в другую сторону. И имей в виду: ещё раз увижу ближе, чем в радиусе видимости — сильно пожалеешь! — Но… — пискнул он. — И никаких «но»… уёбище! Надо мной уже пол-школы ржёт, придурок! Из-за тебя, между прочим! Догадываешься почему? — Я… я не хожу за тобой, просто… случайно так выходит, — вдруг перестав моргать, тихо произнёс мой «хвост». От его наглого вранья во мне опять поднялась злость. Я встряхнул его ещё разок, продолжая орать: — За идиота меня держишь? Пацан опять быстро поморгал своими дурацкими ресницами и, обогнув меня бочком, решил по-тихому слинять. Но я перехватил его за рукав и с силой дёрнул. Его ноги неуклюже сплелись, и он чуть не завалился на меня, уронив сумку из серого кожзаменителя с потёртой надписью «СПОРТ». — Куда собрался? Я ещё не договорил! Ты ведь хотел со мной пообщаться? Может, и подружиться мечтал? Так вот, насчёт второго забудь, с чмошниками вроде тебя дружбы не завожу, а вот пообщаться… — я язвительно хмыкнул: — Прикинь, мы уже, типа, общаемся. Дарю! Пацан опустил голову, при этом тусклые льняные пряди свесились спереди, почти закрыв лицо, и вперился взглядом в свои растоптанные кроссовки. — Ничего я от тебя не хотел, просто… — прыщавое чмо приподняло голову и исподлобья взглянуло на меня, но тут же опять уставилось на расхристанные говнотопы, договорив почти шёпотом: — Просто… просто… — Чё, заело? — оборвал я его, — Просто хотел, так? — сделал я акцент на «хотел». — Чё замолчал? Я спрашиваю: так?! Я опять с силой дёрнул его на себя, как тряпичную куклу, моментально забыв о всякой жалости, и приглушённым язвительным шёпотом продолжил: — А, ты, сука, ничего не попутал? Он попытался вырваться, кажется уже собираясь заплакать. — Отпусти… я пойду. Но я держал крепко и выпускать не собирался. Пусть послушает. И сопли пусть подберёт — сам нарвался! — Нет уж, зайка моя, выясним всё до конца! Тут я сменил тон и произнёс почти ласково с ядовитой усмешкой: — Ты же у нас… хм… голубых кровей, солнышко? При этих словах он отшатнулся, как от удара, и, весь съёжившись, затравленно глянул на меня, но тут же опустил глаза в пол, кажется, побледнев ещё больше. Во всяком случае, прыщики на его скулах и подбородке стали заметны ещё сильнее. Но меня уже несло, и я мстительно отчеканил, как будто в два приёма заколотил в стенку гвоздь: — Вот и ищи себе компанию среди таких же, понял, педик? Про «педика» я узнал от своих ребят. Правда, наверняка, конечно, никто ничего не знал, но «пройтись» лишний раз на эту тему, похохмить они были рады. Откуда взялась эта байка, я не знаю, с виду на гея он не походил, просто худой, как доходяга, и вечно один. Друзей совсем, что ли, нет? Но в принципе, и он, и его жизнь меня мало волновали. Перестал бы за мной таскаться — я бы тут же на следующий день забыл о его существовании, пусть он хоть триста раз педик, мне-то какое до этого дело? И вдруг этот гадёныш, пересилив свой страх, поднял голову, посмотрел мне прямо в глаза, хотя по лицу уже начали прочерчивать мокрые дорожки две прозрачных слезы, и приглушённым голосом произнёс: — Сам такой… Внутри меня в один миг всё оборвалось. Теперь уже я отшатнулся, как от удара. Мгновение стоял молча, приходя в себя и разглядывая обнаглевшего заморыша, но в следующую секунду буквально захлебнулся от ярости: мне хотелось его убить, уничтожить, задушить, стереть в мелкий порошок. В душе же зашевелился липкий панический страх. Да, я испугался. Испугался потому, что он сказал правду. Ту самую, которая была для меня тяжёлой, постыдной ношей — страшной, позорной тайной. Я, как только начал про себя понимать, хранил её, тщательно скрывая от всех свою настоящую сущность. По складу характера я был лидером, и где бы не находился: в школе, в спортивном лагере, в спортклубе — вокруг меня всегда собиралась группа ребят, негласно признававшая во мне среди них главного. И это было привычно и нормально. Ненормально было другое — моя ориентация. И вдруг какой-то несчастный заморыш влез в самое сокровенное и вытащил наружу, озвучив то, что я даже в мыслях боялся произнести. — Что?! — выдохнул я ему в лицо. — Ах ты… С остервенением схватив его за грудки, со всего маху бросил к стене и тут же плотно впечатал в серую шершавую штукатурку. Он ударился затылком и на миг скривился от боли, но не издал ни звука, а только с отчаянной решимостью продолжал смотреть на меня, то и дело смаргивая набегающие слезинки. — Слушай меня внимательно, сучёныш, — раздельным шёпотом произнёс я: — Если я ещё раз услышу от тебя подобное или узнаю, что ты вздумал вякнуть обо мне своим голубым хлебалом… — Мне ничего от тебя не нужно, — скороговоркой перебил он, глядя мне прямо в глаза расширенными то ли от страха, то ли от отчаянья зрачками. — Я просто смотрю… тебе жалко? — Жалко у пчёлки! — зло огрызнулся я, — А ты… Ты сделай так, чтобы я тебя больше не видел. Ни-ког-да! Тебе ясно? — встряхнул я его и ещё раз с силой впечатал в стену. Он весь сжался, но продолжал упрямо лупить на меня свои круглые, цвета антрацита глаза. — Я спрашиваю: тебе ясно?! — Да, — негромко ответил он, сморгнув слёзы с ресниц. — Вот и ладненько. А теперь пошёл вон… куда шёл! Ещё раз увижу — убью! Я отступил, тяжело дыша, а он тыльной стороной ладони вытер мокрое лицо, поправил на плече сползший ремень сумки и подпрыгивающей походкой двинул по коридору, наклонив голову вперёд. Я с ненавистью смотрел вслед удаляющейся фигуре — тощей и нескладной, и с ещё большей ненавистью твердил про себя одно слово: «Уёбище!» Артём, как звали моего «хвоста», и впрямь больше не появлялся. И я вдруг поймал себя на мысли, что среди толпы снующих туда-сюда учеников непроизвольно высматриваю знакомую тощую фигуру в синей толстовке и светлые, напоминающие паклю, лохмы. Во мне боролись противоречивые чувства. С одной стороны, я его жутко презирал и ненавидел. С другой же, я невольно осознавал, что мне не хватает его присутствия. Нет, он точно был мне не нужен. Ничего в нём не было такого, что могло хоть как-то привлечь и заинтересовать. Он был хил, угловат, с подпрыгивающей какой-то походкой, с лицом, усеянным мелкими прыщиками, и в довершение всего — сухими, как пакля, торчащими во все стороны волосами грязно-белого цвета. Единственное, что могло привлечь — его глаза: открытые, шоколадно-карие на бледном узком лице. И ресницы, как стрелы. Вроде бы должны быть светлые, но нет — темные и густые. И брови тоже тёмные двумя неширокими прямыми полосками. Если бы не прыщи и вечно торчащие лохмы, его даже можно было назвать симпатичным. Но это с большой натяжкой. Впечатление портил настороженный, как у загнанной собаки, взгляд. Короче — псих-одиночка. И самым позорным было то, что этот самый псих упрямо ходил за мной хвостом, чем страшно бесил. А вот теперь не ходит, и это тоже в глубине души меня с некоторых пор стало подбешивать. Даже бесило не то, что не ходит, а то, что я вроде как испытываю сожаление, что он где-нибудь поблизости не маячит, прячась за чужими спинами, или просто стоит за углом дома, время от времени поглядывая оттуда на меня. Возможно, его просто тянуло ко мне, как бывает, когда слабый тянется к более сильному, ища поддержки и защиты, а я его прогнал, да, к тому же, самым отвратительным образом, наговорив кучу гадостей. И это тоже не давало мне покоя. В общем, что я чувствую на самом деле, я никак не мог разобраться — настолько все мои чувства были разрозненными и противоречивыми. А некоторое время спустя я узнал, что он перевёлся в другую школу. И я внутри опять раздвоился на сожаление, что больше его нет рядом, и облегчение, что больше его нет в школе, а значит риск, что кто-то ещё узнает о моей страшной тайне, сошёл почти на нет. Но прошло ещё какое-то время, и «хвост» совершенно выветрился из моей головы. После школы я благополучно поступил в московский институт и по окончании остался жить в Москве. В свой родной город не приезжал ни разу, разве что через три года после отъезда на похороны родителей. Они погибли вместе — зимой на трассе. Так случилось, что у машины лопнуло колесо, а была ночь и сильный мороз. Решили переждать до утра. Отец включил печку, и они уснули. Как оказалось, навсегда: задохнулись от газа. Так я в двадцать с небольшим лет лишился родителей и стал наследником недвижимости: дачи, машины, квартиры. Друг отца взял на себя хлопоты по продаже всего этого богатства, а так же помог мне купить квартиру в Москве, благо у родителей ко всему прочему имелись сбережения на счёте в банке. О них я даже не подозревал: жили мы в среднем достатке, даже в отпуск отец с мамой никогда никуда не ездили, а лето проводили в деревне в старом доме родителей отца. Семья у нас была дружная, и моё детство даже можно назвать счастливым. Но потом, когда я начал про себя всё понимать, то и понял другое — лучше бы вообще не рождался. Но это было в далёкой юности. Со временем всё поменялось, и моё отношение к себе — тоже. Оказалось, что в мире много мужчин с нетрадиционной ориентацией. И они живут вполне устроенной жизнью, и даже многие вполне счастливы. Я тоже научился принимать себя таким, какой есть, и перестал мучиться и комплексовать по этому поводу. Скажу больше: у меня появился парень. Это произошло на том же третьем курсе, когда погибли родители. Он-то и научил меня смотреть на мир проще и перестать считать себя уродом. Потом, через год, он защитил диплом и уехал в свой город. Мы какое-то время ещё переписывались, но вскоре и переписка прекратилась сама собой. После были другие — парни, мужчины, юноши, едва достигшие восемнадцати… Я часто менял партнёров, ни к кому не привязываясь и ни о ком не сожалея. Мой первый опыт с Денисом, так звали моего первого, научил меня этому. Я был влюблён в Дениса и очень дорожил нашими отношениями, можно сказать, был счастлив. И когда меня так решительно и равнодушно бросили, во мне что-то сломалось. Перестрадав и пережив потерю своей любви, я понял для себя и принял одну важную вещь: в отношениях геев нет и не может быть никакой любви и привязанности по той простой причине, что этим двум чувствам не на чем основываться. Всё, что нами движет — это удовлетворение плотской потребности. Вот на это у геев и направлены все цели. Что уж говорить, если в России даже и общество, и законы против нас. Может быть, там, где геям позволено создавать семьи и даже заводить детей, и есть нечто, называемое любовью. Может быть. Но только не здесь, не в России. Вот с такими убеждениями и по таким правилам я проживал свою молодую жизнь: встречаясь с партнёрами-однодневками со сдержанной доброжелательностью и через короткое время расставаясь безо всякого сожаления. И мне вполне нравилась такая жизнь — без любви, без привязанности и без обязательств перед кем-то. К тому же разнообразие партнёров тоже привносило в мою холостяцкую, бедную на события жизнь некоторое оживление. Я не ощущал одиночества, так как был «востребован», и при этом очень гордился в свои неполные тридцать независимостью и самодостаточностью. С тех давних школьных событий прошло десять лет. За это время я успел многое: получить высшее образование, несколько лет проработать в одной крупной рекламной компании и зарекомендовать себя неплохим специалистом. Я даже вырос в карьере, став руководителем большого и шумного отдела информации. Отгуляв за океаном отпуск и вернувшись в «родные пенаты» в начале сентября, вдруг получил от генерального задание: отбыть на неделю в свой родной Суржинск в филиал нашей фирмы для продвижения рекламы нового продукта, уже пользующегося спросом у нас в Москве, но малоизвестного на периферии. Я почти с радостью отбыл в командировку. Хотелось увидеть город, встретиться с бывшими друзьями по школе, посмотреть на дом и двор, где прошли мои детство и юность. Устроившись в гостинице и пробыв весь день на фирме, я вечером направился в местный ресторанчик, а вернее, в пивной бар «Феникс», куда был приглашён на встречу друзьями-однокашниками — Владом и Серёгой. Из нашей тусовки они одни, как оказалось, остались жить в городе, обзаведясь семьями: у обоих было уже по двое ребятишек. Встреча была бурной — с обниманиями, похлопываниями по плечам, с шуточками с моей стороны насчёт пивного животика у Серёги и начавшей лысеть макушки у Влада, восторженно-ироничными восклицаниями насчёт моих бицепсов и столичного лоска со стороны школьных друзей. — Ну, рассказывайте, как вы тут живёте-поживаете? — Да, нечего особо рассказывать, — пробасил Влад. — Живём помаленьку, детей растим, пиво вот пьём. Лучше ты расскажи, как там жизнь в Москве? Каким ветром к нам занесло — попутным или, может, так, случайно волной прибило? Постепенно зал пивбара заполнялся, вскоре не осталось ни одного свободного столика, да и у стойки с высокими табуретами, и на входе тоже толпился народ. До меня частенько доносилось «Челентано». Сначала я не обращал внимания, но имя знаменитого итальянца слышалось с соседних столов всё чаще. Мне это показалось странным, и я спросил у парней: — Почему все говорят о Челентано? Он к вам что, на гастроли приезжал? — добавил я со смешком. Мужики переглянулись и посмотрели на меня как-то загадочно и с неким превосходством. — У нас свой Челентано в городе имеется. Скоро сам познакомишься. Видишь, народ собирается? Думаешь, пивка идут попить? Свежее пиво, брат, у нас в любом маркете купить можно: свой пивоваренный заводик есть. Мы сюда ходим Челентано послушать. Он тут по вечерам иногда выступает. Вот сегодня как раз будет, считай, что тебе повезло. — Интересно! — хмыкнул я. — Что, так хорошо поёт? Тогда почему в этой забегаловке, а не в филармонии? — Обижаешь! Это, конечно, не Москва, и не Астория, но нас вполне устраивает. А Челентано в Суржинске своего рода достопримечательность. Да он и никакой не артист вовсе, это хобби у него такое. Приходит, исполняет четыре песни, и всё — больше не допросишься. Да мы уже и привыкли, знаем, что упрашивать спеть ещё — бесполезно. И потом, он у нас под охраной, в обиду не дадут. Пучков, хозяин бара, на него молится, пылинки сдувает. Если бы не Челентано — хрен бы у него за вечер такая выручка собиралась. А вообще, по жизни-то он обычный парень, ничем от других не отличается, да и в городе его редко когда встретишь. Ходит с надвинутым на лоб капюшоном, ни с кем шибко не общается. Кстати, трудится у вас — в вашем филиале, а мог бы своим голосом миллионы зарабатывать. Я скептически выслушал «воспевания» доморощенного гения самодеятельного вокала, согласно кивнул и, тут же подозвав официантку, заказал всем ещё по бокалу пива. Оно здесь действительно было отменным, а с вялеными креветками и маленькими, на один укус бутербродами с копчёными кусочками сёмги — вообще, сказка. Меня, честно говоря, разбирал смех, но и любопытство тоже: что там за суржинский соловей, ежевечерне отрывающий мужиков от диванов и телевизоров? В зале уже было полно народу: мы выходили на улицу поразмяться и глотнуть свежего воздуха, и потом с трудом протолкнулись через толпу к своему столику. В это время притушили верхний свет, а на сцену сверху с двух сторон упали два снопа света, соединившись в круг посредине. Через минуту в этот освещённый круг зашёл невысокий парень в серой толстовке и со светлым каре, в свете софитов кажущимся серебристо-платиновым. Он поправил стоявший перед ним столбик микрофона и окинул сдержанным взглядом зал. Наш столик стоял сбоку почти возле сцены, и я с интересом разглядывал спокойное лицо парня, собирающего по вечерам половину мужского населения в баре провинциального городка. На вид ему было лет двадцать пять, хотя, если не видеть лицо, по щуплой невысокой фигуре вполне можно было принять за юношу лет восемнадцати. Мне показалось что-то отдалённо знакомое в его лице и фигуре, но я не мог припомнить, где раньше его видел. В моей прошлой жизни мы вряд ли пересекались, во всяком случае, моя память молчала. Хотел спросить о нём у друзей, но те уже не обращали на меня внимания: взгляды их были устремлены на Челентано, как все здесь его называли. Наконец в усилителях зашуршало, прозвучали вступительные аккорды фонограммы, и он запел. Сначала негромко, как бы пробуя голос, а потом… потом я обо всём забыл. Больше ничего не существовало: зал сократился до расстояния между мной и поющим на сцене парнем. Он исполнял оперную арию. Я был небольшой знаток подобных произведений, но оно было довольно популярно и мне знакомо, хотя ни как называется та ария, ни из какой оперы, я понятия не имел: в этой области, к своему стыду, был полным профаном, предпочитая любой другой музыке рок. Но голос исполнителя звучал так чисто, легко и без мельчайшей фальши, как будто вливался струящимся серебряным потоком в мои уши, постепенно обволакивая невидимым светом, вычищая всю скверну из души и наполняя её чем-то возвышенным и необыкновенным. Хотелось смеяться и плакать одновременно от переполняющих восторженных эмоций, хотелось обнять весь мир, всех людей, и признаться им в любви. И, более того, хотелось, чтобы этот чистый, как глоток свежего утреннего воздуха, голос звучал, не переставая. Но ария закончилась, музыка стихла на последней ноте. В зале продолжала стоять гробовая тишина: ни возгласов, ни позвякивания бокалов, ни даже сдержанного дыхания не было слышно. Никто не двигался и не аплодировал: все, совершенно отрешённые от действительности, ждали второе исполнение. И вновь зазвучала музыка, и он опять запел. Эту композицию я знал. Она называлась «Карузо», и её часто исполняли разные певцы, даже наш «натуральный блондин» Бецков, которого я терпеть не переваривал. В его пении было больше самолюбования, чем души, и меня оно не трогало совершенно, более того, это произведение у меня ассоциировалось с «блондином», и я его тоже, как и исполнителя, не выносил. Но сейчас я полностью ушёл в эту необыкновенную арию или песню, как там правильно называются такие номера — не суть. Я воспринял её совершенно по-новому. Он пел на итальянском, и слов я не понимал, но мне это и не требовалось: мою душу вновь заполнили чистота и свет, исходящие от серебром льющегося голоса, от прекрасной мелодии, от самого исполнителя. Говорят, после посещения церкви чувствуешь очищение в душе. В церковь я никогда не ходил, да и вообще, не знал ни одной молитвы, разве что «Отче наш», но и её произносил, может, пару раз за свою жизнь, уж и не помню по какому случаю. Я был грешен с ног до головы, и грехи свои никогда не замаливал, прибавляя к старым новые. Но сейчас, слушая это чудодейственное пение, я чувствовал то самое очищение. Пожалуй, впервые в жизни. Это чувство было так ёмко, так огромно, что заполнило меня всего, стремясь вырваться наружу. В эти мгновения мне подумалось, что я, прожив почти половину своей жизни, только сейчас познал, что такое на самом деле есть наша жизнь. А звенящий голос парня лился и «рассказывал», как она прекрасна — эта жизнь, и весь зал, по-моему, чувствовал то же, что и я: «Жизнь прекрасна, несмотря ни на что! И счастье в том, чтобы просто жить, радуясь каждому дню, самым простым вещам. И мы, избранные Богом и рождённые на этот свет — настоящие счастливцы». И опять зал находился в полной тишине. Рядом раздался еле слышный шёпот Серёги: — Щас Con te partiro будет петь, мою любимую. Я покосился на него и увидел отблески мелких бисеринок пота на лбу и горящие, немигающие глаза в обрамлении влажных ресничек. В другое время я бы, наверное, сказал этому любителю оперных арий что-нибудь ироничное по поводу его сентиментальности. Но не сейчас. Теперь и я стал таким же сентиментальным любителем. И это я-то — прожжённый циник и беспринципный скептик, не признающий никаких сантиментов и ни во что не верящий: ни в бога, ни в любовь, ни в светлое будущее. Жил одним днём, ни о чём не сожалея и ни к чему не стремясь, кроме, пожалуй, карьеры, и был уверен, что живу правильно, наполненной смыслом жизнью. И вот здесь, в этом насквозь пропахшим пивом и копченой рыбой баре, я вдруг почувствовал страшное разочарование от того, как бедна, заурядна и никчемушна моя жизнь, да и я сам. Исполнив третью арию, Челентано вдруг вышел из круга, что привело зал в некоторое смятение. Раздались шепотки и негромкие возгласы: «Он же ещё должен одну спеть!», «Почему он вышел?», и откуда-то сзади громко на весь зал: — Эй, Челентано, Соле мио давай! В круг зашёл лысоватый мужчина в чёрной кожанке и красным шарфом, концами свисающим почти до колен, и, подняв руку, проговорил в микрофон: — Мужики, не шумите, щас всё будет. Артём хочет спеть для вас новую композицию. Ищем фонограмму мелодии… По пивку пока выпейте, скидочка для всех. Мужик исчез из круга, зал засуетился, раздались вразнобой смешки и возгласы. В зале вновь зажёгся свет, и две официантки начали разносить пиво. Мне же пить больше не хотелось — я ждал Челентано. И вот свет опять потух, и в круг вновь зашёл певец. Тут же в усилителях зашуршало, и раздались вступительные аккорды. Я сразу узнал мелодию. Это была знаменитая «Баллада о любви» немецкой рок-группы Scorpions. По залу прокатился одобрительный гул голосов, затем наступила тишина, и Челентано запел на английском. Язык я знал, как свой родной, и понимал, о чём он поёт. Я все еще люблю тебя, я все еще люблю тебя, Я буду бороться, чтобы вернуть твою любовь. Я буду рядом. Любовь, только любовь сможет однажды разрушить стену. Я буду рядом. Как он пел! Меня мороз пробирал по коже от его голоса и от слов песни. Это было не просто пение — выворачивание наизнанку души. Столько печали и любви к кому-то было в его голосе, столько нерастраченной нежности и… надежды. Я вдруг ощутил чёрную пустоту в сердце и одновременно жалость к себе потому, что мне не по ком было страдать: я никого не любил и ни о ком не печалился. Слушая этот «плач» по утраченной любви, мне хотелось волком завыть от тоски и одиночества: вдруг страшно захотелось любви, тепла, человека рядом — своего, родного, чтобы любил, согревал. И ему дарить своё тепло и… любить — без оглядки, на всю жизнь, всей душой! А не просто трахаться, ничего не чувствуя в душе. Песня закончилась, и через мгновение круг погас, скрыв от меня лицо певца. И в ту же секунду раздался оглушительный шквал аплодисментов и крики со всех сторон: «Челентано, ты лучший! Браво, малыш! Челентано! Челентано! Челентано! Ура, Челентано!» Затем зажёгся свет, и крики и хлопки постепенно стихли. Народ, двигая стульями, начал суетливо расходиться, и вскоре в зале осталось лишь несколько занятых столиков. Внутри было такое чувство, что у меня что-то отняли — ценное и дорогое. Я сидел, не глядя на друзей, и чувствовал опустошение и сосущую тоску по любви, которой не было. Сразу навалилась усталость. Захотелось вернуться в свой номер и напиться по-настоящему. Я захватил с собой на всякий случай бутылку французского коньяка, и вот теперь мечтал только о том, как приду и буду его пить в одиночку и думать о Челентано, вновь переживая те неповторимые моменты, когда слушал его волшебное пение. — Ну что, — подал голос Серёга, — узнал? — Кого? Певца? — рассеянно переспросил я. — А должен? — Неужели и впрямь не узнаёшь? — хохотнул он. — Н-нет, мало ли в школе пацанят бегало… может, и знал раньше. Вот только голос. Не пел у нас никто… так. — Не пел. Мы тоже не подозревали, что у него такой голос. Скрывал, когда шкетом был. Чё, совсем не признаёшь? А ведь это он неспроста «Балладу» спел… думаю, она кое-кому тут посвящалась, — не унимался Серёга, глядя на меня каким-то странным взглядом, чем ужасно раздражал. Я начал злиться. — Слушай, что за загадки? Сказал же — нет, не помню я его! Какое мне дело, кому предназначалась песня? Я-то слушал её для себя! Серёга же всё портил, возвращая меня своими дурацкими вопросами в действительность, и разрушал ауру, в которой я сейчас находился и которую хотелось сберечь, донести до дома. Тут вмешался Влад: — Ну, не помнишь, значит не надо, — и повернулся к Серёге: — Серый, чё привязался? Чего ты добиваешься? Разные у них направления, понял, так что оставь свои намёки. Женька через пару-тройку дней укатит в свою столичную жизнь, и… и всё будет, как было. Не мути воду, пошлите лучше по домам, мне Любаха уже два раза звонила. Жень, ты как, сам до гостиницы доберёшься? У выхода мы распрощались, я взял такси и минут за двадцать добрался до гостиницы. В номере было уютно и тихо. Пить почему-то уже расхотелось. Не раздеваясь, упал на кровать, укрылся половиной покрывала и сразу уснул. С того вечера я стал постоянным завсегдатаем «Феникса». Челентано стал моим наваждением: хотелось его видеть, слушать, наслаждаясь звучанием завораживающего голоса. Он продолжал петь свои арии, но «скорпионса» больше не спел ни разу. Я встречал его пару раз в фирме, но подойти так и не решился: он был всегда занят, всегда в окружении людей, а я не находил повода, чтобы подойти и завести разговор. Но мне удалось узнать у секретарши шефа, что его зовут Артём Рыбников, так же мне поведали, что он гей, и об этом все знают, а живёт один где-то в пригороде, в частном секторе. Где именно, я уточнять не стал из опасения выдать свой нездоровый интерес к парню-гею. Моя неделя пребывания в Суржинске подходила к концу, и я позвонил своему шефу и попросил ещё несколько дней для утряски некоторых деталей по продвижению продукта на коммерческий рынок, наговорив ему кучу причин, препятствующих этому самому продвижению. Для устранения оных, по моему твёрдому мнению, требовалась ещё одна неделя. Шеф был удивлён моей нерасторопности, но вслух ничего не высказал, хотя в голосе чувствовалось некоторое недовольство: я был ему нужен «дома» — в Москве. Вечером я снова отправился в бар. Там меня уже знали, и место возле самой сцены в дни выступления Челентано всегда оставалось свободным — ждало меня. Надо сказать, Челентано, когда пел, никогда не смотрел в одну точку. Казалось, что он видит всю аудиторию, перемещая свой взгляд, и останавливая его то на одном, то на другом слушателе, будто ведя с ним немой диалог. И каждый из находящихся в баре был уверен, что Челентано поёт именно для него. Он «разговаривал» со всеми вместе и с каждым по отдельности, излучая мощную энергетику на присутствующих. Он был Богом, притягивающим каким-то невообразимым магическим образом внимание и взгляды всех, кто его видел и слушал. Это было похоже на гипноз. Но ни разу, ни на мгновение он не задержал взгляд на мне, как будто все остальные были, а меня не было, хотя я сидел в полутора метрах и не спускал с него заворожённых глаз. Меня это озадачивало и страшно огорчало. Но понять, в чём причина, я не мог. Решил, что он просто знает кто я, а именно — «высокий чин» из головной столичной конторы, и не хочет подавать вида, что меня узнаёт. Другого объяснения я себе придумать не мог. Я очень хотел с ним познакомиться, и это стало моей навязчивой идеей. Ни в баре, ни на фирме сделать это не было никакой возможности, и я решил прийти к нему домой. По жизни я был малый не из робких, и решил, что буду действовать по ситуации. Во всяком случае, как объяснить своё неожиданное появление, я всегда найду. Я решил проследить за ним, взяв в гараже служебную «Волгу». До дома он добирался на маршрутке, за которой я и пристроился. Он вышел в сельском пригороде и сразу свернул в один из переулков. Я оставил машину на обочине и пошёл на расстоянии следом за ним. Его дом выделялся среди прочих однотипно-серых домов выкрашенной в зелёный цвет крышей и выложенной из кирпича печной трубой. Челентано зашёл в дом, ну и я, выждав минут двадцать, направился следом. Дверь была не заперта, но войти без приглашения я не решился. Стук по деревянной панели получился почти неслышным. Я стукнул ещё несколько раз, уже сильнее. Ждать пришлось недолго: через минуту дверь распахнулась, и в проёме показался Челентано в мятой синей футболке навыпуск и светло-серых шортах. Мы какое-то время молча смотрели друг на друга, причём в его взгляде не было ни удивления, ни других каких-то эмоций. Он просто стоял и смотрел, и его лицо абсолютно ничего не выражало. Я смешался, но тут же постарался взять себя в руки. Видимо, мне это плохо удалось, потому как брякнул сущую глупость: — Привет! Артём усмехнулся одними губами и, не ответив на моё «привет» и не интересуясь, пойду я за ним или останусь стоять, прошагал через просторные сени и скрылся за приоткрытой дверью. Я направился следом, хотя был совершенно обескуражен поведением хозяина, и уже не представлял, как начать разговор, видя, что он не проявляет ни малейшего любопытства к моему более чем странному визиту. Я вошёл в просторную горницу, служившую, судя по мебели и выложенной кремовой плиткой печи, одновременно и прихожей, и гостиной, и кухней. Челентано, как ни в чём ни бывало, сел сбоку кухонного стола и продолжил прерванное моим появлением занятие — чистку картошки. Потоптавшись с минуту у порога и, не дождавшись приглашения, сам прошёл к столу и сел на свободный табурет возле Артёма, склонившегося над ведром с очистками с картофелиной в одной руке и ножом в другой. Он ловко срезал тонкую кожуру, тянувшуюся к ведру спиралькой, и даже не пытался завязать разговор с незваным гостем, то бишь со мной. Сквозь тюль занавески просачивались лучи закатного солнца, рисуя на мебели и на полу кружевные, подрагивающие тени. Эти занавески, и солнечные блики, и всё остальное убранство комнаты создавали особый деревенский уют, для меня совершенно непривычный. Я сам себе казался «лишним звеном», инородным телом в этом доме с неприветливым хозяином. Челентано закончил с картошкой, поставил кастрюльку на включенную газовую плиту и, продолжая стоять ко мне спиной, спросил: — Зачем? Я не понял вопроса: — Что «зачем»? Он повернулся и в упор посмотрел на меня: — Зачем пришёл? Хочешь, чтоб я спел? На его лице появилась язвительная усмешка, и я опять смешался под его пристальным взглядом. Нет, этот парень определённо имел какую-то непостижимую власть над людьми. Он продолжал «просверливать» меня своими тёмно-шоколадными глазами, и вдруг в моем сознании всплыл другой взгляд таких же тёмно-шоколадных глаз — испуганный и растерянный, с часто моргающими прямыми стрелами-ресницами. И в голове мгновенной яркой вспышкой пронеслось озарение: это был он — мой «хвост» из прошлой жизни! Как же я мог о нём забыть и, увидев, не узнать сразу? Ведь он, практически, почти не изменился: та же худоба, тот же невысокий рост. Правда, волосы уже не торчали соломенными лохмами в разные стороны, а лежали гладкой волной, обрамляя узкое, чистое, без единого прыщика лицо. И взгляд изменился — стал острым и уверенным, граничащим с равнодушием. Нет, когда он пел, это уже был другой взгляд — живой и завораживающий, и другое лицо — озарённое внутренним светом одухотворённости. Это сейчас оно было спокойным, не выражающим ни единой эмоции, кроме полного равнодушия к моему присутствию в его доме. Он, видимо, по моему выражению лица прочитал весь спектр эмоций, пронёсшихся в моей голове, и, конечно, понял, что я его узнал. Это подтвердила мимолётная язвительная усмешка на его тонких, слегка розоватых губах. Он опять повернулся к плите, посолил булькающее варево и отключил конфорку. — Артём, — наконец вымолвил я слегка охрипшим от волнения голосом, — извини, я тебя сразу не узнал. Сам понимаешь, столько лет прошло… с того времени… как мы… виделись, — закончил я «за упокой», понимая, что несу бог знает какую несусветную чушь. И тут я услышал его смех. Он смеялся негромко и, как мне показалось, с ноткой горечи. Я невольно тоже улыбнулся… улыбкой идиота. Смех оборвался так же внезапно, как и начался. — Идём, — бросил он мне, направляясь в комнату. Я с недоумением посмотрел ему вслед, продолжая сидеть. Он остановился в проёме. — Чего сидишь? Иди за мной! — не терпящим возражения голосом произнёс он и скрылся за колыхнувшимися шторками. Я чувствовал себя полным дураком, не понимая, что должен делать и чего он от меня хочет. Хотя, это же я к нему пришёл, вломившись в его дом незваным гостем. Он-то узнал меня, скорей всего, сразу, и я, судя по всему, был ему неприятен. И мало того, что ходил на все выступления, садясь у него под самым носом, так ещё и домой завалился без предупреждения. Это уже было похоже на преследование. Выходит, спустя десять лет, наши роли поменялись, и теперь уже я стал «хвостом». Всё ещё не понимая, что он задумал, я зашёл следом, и тут же был с силой, невесть откуда взявшейся в этом на вид хлипком теле, притиснут к стене. В комнате из-за плотно сдвинутых на окнах штор царил полумрак, и я не успел разглядеть выражение его лица, как в следующее мгновение мой рот накрыли стремительным жадным поцелуем. У меня тут же всё поплыло перед глазами от мгновенно охватившего всё тело возбуждения и сладкой, щемящей нежности. Этот странный парень, за несколько дней перевернувший мою устоявшуюся жизнь, и этот поцелуй… Ничего подобного я раньше не испытывал. Всё, что со мной сейчас происходило, было новым и непривычным. Во мне буквально взорвались тысячи оттенков чувств, ослепив, оглушив и почти лишив рассудка. Я плавился под напором его жадных и одновременно ласкающих губ, его горячего языка, требовательно, по-хозяйски исследующего мой рот. Я был старше, опытнее и много развращённее в делах запретной любви, но сейчас главным был он, а я вмиг растерял все свои прежние «навыки», полностью отдавшись его губам, рукам, торопливо расстёгивающим и распахивающим на мне одежду. Я не сопротивлялся, готовый покорно принять от него любые действия, даже если бы ему вздумалось всадить в меня нож, в моём угасающем взгляде с последним проблеском сознания он бы увидел благодарность и… любовь. Я был влюблён в него, как мне кажется, с первой встречи, с первого момента звучания его восхитительного голоса, но настоящую любовь, которая в один миг разрушила всю мою прежнюю, устоявшуюся жизнь, сделав её бессмысленной и неважной, почувствовал только сейчас, в момент этого сумасшедшего поцелуя. Наконец он оторвал свои губы от моих и, взглянув на меня сквозь полусомкнутые стрелы ресниц мерцающим взглядом, выражающим неприкрытое желание, неторопливо начал опускаться вниз. Шире распахнув рубашку, он блуждал по моему телу, опускаясь всё ниже: то прихватывая одними губами, то тут же награждая короткими, лёгкими, как крылья бабочки, поцелуями; то несильно прикусывая и посасывая один за другим превратившиеся в твёрдые горошинки соски. Я хрипло дышал и сдержанно постанывал, стоя на нетвёрдых ногах и запрокинув голову, непрерывно ероша и пропуская между пальцев мягкие, шелковистые волосы. А Челентано уже добрался мокрой, холодящей кожу, дорожкой до покрытого тёмной растительностью пупка и, недолго поласкав, ввинчиваясь языком во впадину, одновременно спустил до колен брюки и, высвободив из белья мой увеличившийся в размере, затвердевший член, тут же, опустившись на колени, целиком вобрал его в горячий рот, придерживая у основания рукой. Я полностью растворился в удивительных ощущениях. Всё было другим. Внутри меня горело пламя, то и дело взрываясь всплесками обжигающей лавы, которая вот-вот должна была поглотить меня целиком без остатка. Таких бурных эмоций от минета я не испытывал никогда и ни с кем, а ведь в моей постели побывал не один десяток умелых любовников, которые мечтали задержаться в ней подольше, а может, и остаться насовсем, если вдруг удастся растопить ледяной панцирь, сковавший неприступное сердце хозяина желанного ложа. Вот только беда в том, что не было у меня никакого сердца. На месте него в груди находился кусок вечной мерзлоты, убивающий ледяным дыханием всякую надежду на взаимное чувство с моей стороны. И вот эти губы, подарившие мне сладчайший поцелуй, этот восхитительный рот, умело ласкающий и глубоко заглатывающий мой далеко не маленький член, эти тонкие, ласкающие мои поджатые яички и по-хозяйски проникающие внутрь пальцы в один миг сделали то, чего за долгие десять лет ледяного безмолвия не смог добиться ни один самый умелый любовник. Они отогрели моё сердце, растопив лёд, и заставили его биться так, что мощные удары о грудную клетку отдавались гулким набатом в моей голове и по всему телу до самых кончиков пальцев едва удерживающих меня ног. Я уже почти был готов взорваться и рассыпаться на тысячу мелких кусочков, как вдруг Челентано резко отстранился и, быстро поднявшись с колен, схватил меня за руку, потянув к кровати в глубину комнаты. Повинуясь его внезапному напору, я не дал себе хоть сколько-нибудь времени оценить и проанализировать ситуацию. Что это? Моё спасение и прощение или месть за насмерть обиженного когда-то мной влюблённого пацана? Да и как, скажите на милость, что-то анализировать, если твой член зажат в горячих, обволакивающих тисках желанного плена? А его уже заставляют с ускорением двигаться на манер поршня в хорошо промазанной маслом турбине, затягивая всё глубже, почти до полной невменяемости затрахивая сознание необыкновенными, неподвластными здравому разуму ощущениями. И всё же самым главным фактором взрыва моего мозга было то, что всё это со мной проделывал, подчинив полной власти моё послушное тело, именно он — мой «хвост» и мой, отныне только мой Челентано. Мы сплелись на развороченной постели в тесные объятья, и этот умопомрачительный секс вынес без остатка из одурманенной неожиданно пришедшей любовью головы всю горечь одиноких, прожитых без любви лет. Мы, по-прежнему, не произнесли ни слова, молча лаская разгорячённые, мокрые тела и наслаждаясь минутами обладания и полного растворения друг в друге. Апогеем был мощный, одновременно сотрясший обоих оргазм, ставший последним аккордом в затянувшейся сюите сладострастия, поставивший отправную точку в начале нашей новой жизни, наполненной безграничной любовью. Всё ещё было впереди: долгие разговоры, мои сбивчивые слова о прощении, жаркие признания, наши рассказы о прожитых годах. Но я уже сейчас точно знал, что он любил, любил придурка меня все эти десять проклятых лет и ждал, ждал меня одного, ждал, ни на что не надеясь. И я был благодарен ему за это терпеливое, по сути, безнадёжное ожидание, за то, что он вновь заставил моё закаменевшее сердце учащённо биться в груди, за то, что вернул мне желание жить и, главное, вернул мне способность любить вновь. Я не знал ещё, как мы будем дальше: согласится ли он уехать в Москву и начать новую жизнь с чистого листа рядом со мной; откажется ли, не до конца поверив в мою искреннюю любовь, всё ещё помня те злые слова, брошенные ему жестоко в лицо — сейчас я ещё ничего этого не мог знать. Но как бы дальше не сложилось, какое бы решение он не принял, я точно знал одно — не отпущу. Захочет остаться жить в Суржинске, где его знают и боготворят — я брошу всё: всю мою распрекрасную, налаженную жизнь — и останусь с ним. Поверит и поедет со мной — я не подведу и не предам. Мы непременно будем счастливы! И ещё. Наступит время, и голос моего Челентано будет раздаваться со всех самых знаменитых подмостков мира. Почему? Потому что он для меня единственный Челентано, других просто не существует. *** В ту нашу первую ночь, когда мы молча лежали рядом, отдыхая после очередного, уже не помню, какого по счёту секса, я всё-таки задал ему один единственный, не выходивший у меня из головы вопрос. Я спросил: — Почему ты с такими данными не поехал поступать в Москву в консерваторию? Он долго молчал. Я уже было подумал, что Артём уснул и не услышал вопроса, но он, когда я уже перестал ждать и начал слегка подрёмывать, вдруг ответил — тихо, без особого выражения, но от его ответа меня бросило в жар. — Ты сказал, чтобы я исчез с твоих глаз, чтобы ты меня больше никогда не видел. Помолчав, добавил всё тем же без выражения голосом: — Я боялся, что если вдруг случайно столкнусь с тобой где-нибудь — ты подумаешь, что я опять тебя преследую, и ещё больше возненавидишь.