Луна такой родилась

            Луна такой родилась.       Под взглядом Луны опускаются цветы, гниет трава; глаза у неё неестественно белые, они видят человека через все иллюзии — и иногда едва удерживается, чтобы отпрянуть. Если Луна захочет, то из её рта завьется любой из вирусов мира.       К Луне лучше не прикасаться, когда она не в духе; у Луны мама умерла оттого, что не разрешила девочке поиграть в саду. Луна помнит этот день, помнит, как она поцарапала маму — даже не думая, что делает — и чихнула. В воздухе закружилось что-то, что мама не видела, на что не обращала ни малейшего внимания, будто парочка маленьких-маленьких спор. Они осели на капельках крови вокруг не зажившей ранки.       Мама вскрикнула. — Что ты такое? — спросила она шепотом; в глазах читался иной вопрос: «как я тебя породила?».       Семилетняя Луна лишь сверкнула особенно белыми глазами — с каждым годом серебро в глазах становилось бесцветным (как скрыть свою особенность, Луна поймет лишь к двенадцати, когда однокурсники уже начнут её бояться) — и пожала плечами. Никак, Маменька, не знаю.       Мама слегла с тяжелейшей формой драконьей оспы, как оказалось, не переболела в детстве. «Даже если бы переболела, её нашла бы другая болезнь», — нашептывал Луне незнакомый голос в голове. Папа на нервной почве закопался в работу: пожалуй, будь Луна обычным ребёнком, она бы жутко обиделась, но она была самую малость особенной. После излечения («Она ничуть не здорова, и ты это знаешь», — шептал неизвестный) от оспы, она прилегла отдохнуть и умерла.             Луна смотрела в пол и совсем не плакала на похоронах.       В отсутствии мамы дом гнил — во время всплесков луниных сил почва умирала из-за стихийных выбросов. В какой-то момент отец обратился в Отдел Тайн: коллеги его жены лишь замерили что-то вокруг дома, а после посоветовали сделать стены «потолще» и «меньше злить дочурку». Ксенофилиус так и сделал.       Что-то в Луне заставляло людей беспричинно расступаться, образовывало рядом с ней молчаливую тишину, и убивало растений. Всех, кроме одного крайне наглого дерева. Единственными, кто переносили бы её присутствие помимо отца, были сливы-цеппелины. Луна воспринимала это, как насмешку над ней самой, своей болезненной — в прямом смысле этого слова — силой, и всегда держала их рядом.       Голос на ухо шептал: «Тебе нужно учиться контролировать свои силы»; Луна оборачивалась и осматривала дом — рядом никого не было.       Сотрудник Отдела Тайн («мой порядковый номер — сто восемь, я знал Панд… вашу жену, сэр, мне жаль») пришёл к ним, когда ей исполнилось одиннадцать. — Тебе нужны сдерживающие устройства, Луна. Мы официально освободим тебя от уроков Травологии, но, боюсь, это не поможет — твоя магия словно магия малефиков, действует и без намерений. Всего лишь браслет, ничего такого. Ладно?       Луна кивнула — её способности не имели никакого отношения к магии, но она все усугубляла; быть может, это помогло бы её контролю? Обезличенный сто восьмой закрыл на её запястье браслет и отбыл.       Со временем вокруг дома Лавгуд появилась короткая трава, а Луна научилась делать так, чтобы её сила накапливалась в руках, не травмируя мир вокруг — в какой-то момент угасать начал папа, и она испугалась. Впрочем, контролировать все «в руках» было легко, нужно было лишь привыкнуть не касаться живых существ или еды, и все. Непривычно, но Луна привыкла.       Поэтому в Хогвартс она поехала уже не бомбой замедленного действия, а бомбой с чекой, которую могла выдернуть в любой момент, если бы захотела.       Когда она их увидела, то сразу всё поняла. Однако в их глазах не было ни толики её удивления, и Луну они не узнавали.             Гарри был из них самым сильным — она чувствовала это нутром. Обманчиво смелый, он тянулся к смерти, пускай и боялся своего любопытства: и Луна пыталась ему помочь, подкидывала книги о некромантии в библиотеке, чтобы потом пытаться выловить небиблиотечный том, просто-напросто отброшенный Гарри в сторону, и даже показала ему, кто такие фестралы — они ласково ластились к ней, но никогда не подставлялись под руки (будто знали, насколько она опасна). Ему мешала гадость, витавшая над его аурой, и Луна едва сдерживалась, чтобы не коснуться этой противной 1/128 души.             Рон никогда не мог утолить своего голода — в нем он воплощал по большей степени азарт, голодовку по новым, таинственным ощущениям. Он был единственным, с кем Луне было не боязно общаться лично с самого начала обучения, и кто не чувствовал вокруг неё уже привычной ауры отчуждения. Даже на первом курсе, когда все показательно сторонились странной девочки с беленой в глазах, Рон показательно садился рядом и начинал играть с ней в шахматы — видит Бог, у Луны не было ни единого шанса против него.             Гермиона же чувствовала себя с ней неловко, и часто шла на конфликт; впрочем, на конфликт она неосознанно шла со всеми, кто имел неосторожность выразить свое мнение рядом с ней. Она копила в себе эмоции, а когда взрывалась, Луна стояла рядышком и улыбалась, наблюдая и не вмешиваясь. Они с ней были двумя сторонами одной и той же крайности, и Луне нравилось выводить её из себя, когда они официально познакомились; и лишь ей Луна пыталась намекнуть на её истинную сущность — Гермиона хмыкнула и попросила не нести бред.       Они толком не общались до её четвертого курса, но голос в голове нашептывал ей, что она знает их, что они проживали вместе вечность за вечностью; Луна не верила, и в книгах ей виделись изображение Четыре Гонцов, Всадников Апокалипсиса.       «Это не Руны и даже не Нумерология, — подумала Луна, захлопнув учебник, — Твоих рук дело?». «Виновен», — ответил голос. «И кто же ты?». Она задавала этот вопрос сотни раз.       В этот раз Голос ответил.       «Я отражение твоей сущности. Ты — Болезнь, ты — Чума, ты имеешь сотни имен. Ты должна быть той, кто поможет нашему Золотому Трио стать Смертью, Голодом и Войной. Сумеешь?».       И с тех пор Луна пыталась.             Самой себе и многим своим однокурсникам она казалась полубезумной, вечноболтающей с пустотой ненормальной девчонкой; быть может, она и была такой, но говорить такие вещи вслух глупо. Часто безумные девочки оказывались самыми опасными.       Она поддерживала их, тех, с кем проведет ближайшую сотню-другую лет, прежде чем они введут этот мир в мрак, ненавязчиво, совсем неясно, но держала за руку, улыбалась, держала в секрете тайны.       И тогда, после сражения в Отделе Тайн (спасибо, матушка, хоть тут помогла – Луна предупредила сто восьмого, что они придут и погромят немного шары с предсказаниями, он хмыкнул: «они никому к чертям не нужны, пускай Поттер делает что захочет»), она увидела это в их глазах, в их движениях — они стали собой. «говорят, Война — самое страшное, что случается с народом, но так уж вышло, первой всегда приходит Болезнь, у которой слишком много имён. после начинается Голод, который перетекает в Бойни. оставшихся забирает Смерть», — шептал Голос. Таков закон жизни.

«начни Апокалипсис, моя маленькая Луна»

      Луна улыбнулась. И протянула руки. — Я вас так долго ждала. Давайте устроим революцию?