Освобождение

Ривен поднимается с песка, тяжело опираясь на раненое колено. Правая рука по въевшейся в кожу и кости привычке пытается нащупать привычную твёрдость рукояти меча — но нет его, и Ривен чувствует себя неполноценной, сломленной, разбитой. Цепи в руках издевательски звякают: мы теперь твоё оружие, твоя броня, твоя сущность. Учись, борись, терпи. Уж это-то ты всегда умела. Пелена ярости, застилавшая ей глаза с того момента, как она пришла в сознание в крепких, вечно холодных руках Сиона, наконец-то падает, и теперь ей страшно думать о тех, чьей кровью обагрена арена. Она не помнит их лиц, не знает имён, но эти знания не из тех, к которым стоит стремиться. Слишком глупо и слишком поздно оплакивать павших, когда ты в любой момент можешь стать следующей. Ривен не хочет оглядываться по сторонам. Она отлично помнит арену, на которой сражается: слишком часто бывала здесь и как боец (если девчонку, отчаянно сражающуюся за жизнь и кусок хлеба, можно назвать бойцом), и как зритель — молчаливый островок в море галдящей и беснующейся толпы. Помнит, как быстро кровь впитывается в вечно страдающий от жажды песок, как на смену одним телам, годным лишь на то, чтобы развлечь публику своей бесславной смертью, приходят другие. Помнит, как радовалась, не смея показать это даже легкой улыбкой, когда сумел сбежать Алистар — могучий минотавр, попавший в плен и сражавшийся на арене почти полгода. Помнит, как блистал Ксин, ионийский шпион, в одиночку перебивший восемнадцать гладиаторов, но не справившийся с последним испытанием. Помнит широкую улыбку Дрейвена: главный палач Ноксуса всегда обожал представления и поэтому давал жертве шанс показать себя, прежде чем приступать к своей грязной работе. Самых сильных бойцов-ноксианцев могло ждать помилование — страна, воюющая со всеми соседями по очереди, не могла позволить себе роскошь разбрасываться мастерами клинка, — но только не её. Она помнит, как горели леса Ионии. Помнит, как её меч рассекал тела врагов — мирных жителей, совсем неготовых к битве. Тогда она не испытывала к ним жалости: её вела жажда доказать величие родной страны, ярость, распространявшаяся по рядам солдат смертоносным вирусом от одного лишь слова генерала Свейна, и всё тот же детский страх остаться без еды и крова над головой. Но когда она столкнулась с чародейкой, из последних сил в одиночку защищавшей своего ребёнка против мерзко хохочущей толпы тех, кого Ривен считала своими братьями, она окончательно убедилась: есть вещи важнее жалких подачек от Ноксуса.        — А теперь воры! Посмотрим, как девчонка-ренегат свершит правосудие! Дрейвен хохочет — заливисто и безумно — и этот хохот возвращает Ривен к реальности, в которой у неё нет ничего, кроме тяжёлых цепей в руках и родной, но не желающей принимать её как дочь, земли под ногами. Зрители шумят и делают ставки: ни один не думает, что хрупкая обессиленная блондинка, стоящая в центре арены, сможет избежать приговора. Вопрос лишь в том, скольких ещё она сможет убить, прежде чем получит в полной мере наказание за свой побег. Пойманные городской стражей на воровстве — лёгкие противники. Ривен и не сомневалась, что там совсем ещё мальчишки: дети в Ноксусе живут либо в богатой и влиятельной семье, не нуждаясь в столь отвратительных способах заработка, либо на арене. Поэтому здесь нет взрослых нищих. Либо ты становишься воином, либо кормом для Свейновых ворон: третьего беднякам не дано. Ривен стискивает цепи крепче, вглядываясь в лица детей. Двое храбрятся, надеясь, что выданные для боя кинжалы, которыми они не умеют пользоваться, дадут им преимущество, но она уверена — выбить их из слабых рук одним ударом не составит труда. Ещё один боится: неосознанно пытается спрятаться за спины союзников, точно как тот ионийский ребёнок… Мерзость. Какая же мерзость — ставить опытного воина против троицы детей, которые и оружие-то впервые держат. И за эту страну она когда-то сражалась? — Я вызываю на бой палача, — говорит Ривен, разворачиваясь к Дрейвену, и видит, как улыбка, растянутая в предвкушении ещё одного хорошего развлечения, на несколько мгновений стирается с его лица, а взгляд становится хмурым и сосредоточенным, как всегда, когда он не пытается играть на публику. — Драться со слабаками ниже достоинства ноксианского солдата. — Ты вспомнила о достоинстве? — Дрейвен снова хохочет, и смех его катится эхом по зрительским трибунам. — Ты, сбежавшая в стан врагов в разгаре битвы, предавшая страну, которая вырастила из бесполезной сиротки сильного и храброго воина? — он крепко сжимает в руке топор. — Боюсь, это мне нужно сомневаться, достойна ли твоя мерзкая кровь того, чтобы обагрять ею любимое оружие. Но в благодарность за то, как ты развлекала нас весь день, — публика поддерживает слова своего кумира восторженным рёвом, а Ривен хочется прямо сейчас захлестнуть цепью ненавистную шею, чтобы каждый непроизнесённый звук задохнулся в его горле, — я принимаю вызов.        Огромный топор приземляется, подняв столб пыли, и Ривен кашляет, пытаясь прикрыть лицо. Толпа бушует, скандируя только одно имя — и это имя не её. Главный ноксианский палач упивается моментом: восхищённые крики толпы и предсмертные вопли жертв услаждают его слух куда сильнее звона монет, полученных за службу. Но она не закричит, даже когда тупое лезвие его топора, обещающее долгую и мучительную смерть, прижмётся к её груди. Она счастливо улыбнётся, глядя прямо в его обезумевшие глаза, и нанесет последний в своей жизни удар. Ривен знает: убийство Дрейвена не позволит ей уйти незамеченной. Её поймают на выходе из арены, или в тёмном переулке, или на другом континенте. У Ноксуса везде шпионы и убийцы: даже вздумай она сбежать в пустыни Шуримы или на Призрачные Острова, ей не найти покоя. Из ноксианской армии можно уйти либо на пенсию, либо в могилу: для первого она ещё слишком юна, ко второму — полностью готова. Ривен смотрит в глаза всё ещё не понимающим, что им теперь делать, мальчишкам. Собирается с духом — и бросает цепи на песок. По трибунам разносятся удивлённые стоны: кажется, кто-то всё же рискнул поставить на её победу и теперь не понимает, как собирается драться эта безумная, безоружная девчонка. Но в её руках — сила Ноксуса, а в мыслях — мудрость Ионии. И ей не нужны давно заржавевшие цепи на пути к освобождению.