Боль, что связана клятвой молчания

      Эмин был исключительным — обладающий разумом и разделяющий эмоции с хозяином на двоих. Се Лянь никогда ранее не встречал столь любопытного духовного оружия. Желание коллекционера изучить Эмина вдоль и поперек не отпускало. Эмин тянулся к Се Ляню, точно питомец: подставлялся под ласки и выпрашивал внимание. И Се Лянь делился своим теплом, но его все никак не оставляла в покое задумка, что он может поговорить с Эмином, услышать его мысли и впечатления.       Се Лянь украдкой посмотрел на Хуа Чэна, что неохотно занимался каллиграфией, сидя за маленьким столом из сандалового дерева. Отвлекать его от дела своими вопросами совсем не хотелось. Мягко улыбнувшись, Се Лянь указательным пальцем погладил рукоять сабли. Чуткий Эмин ощутил его крайнее любопытство и прижался к нему ближе, вращая глазом и хлопая ресницами. Се Лянь поднял его и прикоснулся лбом к холодной стали, закрыл глаза и воззвал мысленно к Эмину: «Откройся, будь со мной честным».       Какое-то время ничего не происходило, и Се Лянь всерьез задумался оставить попытку заговорить с Эмином, но тот дернулся в его руках, задрожал. Се Лянь почувствовал нечто вроде короткого прикосновения к своему разуму, будто бы тихонько постучали в дверь. Се Лянь, не долго думая, расслабился и поддался безмолвной просьбе гостя.       Эмин, принявший приглашение, грубо вторгся в голову Се Ляня, вихрем пронесся, сметая все мысли на пути, и громко завыл. Перед глазами все зарябило и поплыло. Се Лянь попытался его успокоить, прижав к груди, утешить ровным биением своего сердца и непоколебимой уверенностью, но Эмин затрясся сильнее, светясь багряно-красным и излучая жар; из сверкающего глаза потекла кровь.       Чужие воспоминания ворвались в голову Се Ляня — такие ошеломительные и разрушающие. Картинки — осколки света и цвета — сменялись одна за другой с невероятной скоростью, не совпадая по смыслу друг с другом: четкие следы ног на снегу, бледная и худая рука женщины, играющие с вертлявым щенком дети.       Эмин выл, не затихая ни на миг. Их двоих затопило в парализующем отчаянии маленького Хунхуна: ветер трепал его волосы, он стоял на коленях в грязи, продрогший от холода, и плакал навзрыд. Се Лянь пытался сосредоточиться, но фрагменты памяти казались противоречивыми, едва различимыми в мешанине сильных эмоций, которыми делился Эмин.       — Нет! — услышал Се Лянь крик Хуа Чэна сквозь иллюзии и время. — Нет, гэгэ! Остановись, отбрось его.       Се Лянь подавился воздухом, увидев перед собой такую знакомую улицу Шэньу. Толпа шумела и бесновалась. Навязчивый голос частил шепотом, пытаясь всецело овладеть вниманием Хунхуна: «Упади, сделай шаг, позволь звездам решать за тебя, ты никому не нужен. Упади, потяни за собой в ад их всех. Сделай шаг». Эти слова просачивались сквозь кожу и мышцы, в самые кости. Ноги сами несли Се Ляня к краю городской стены. Переполненный эмоциями Эмина, Се Лянь посмотрел вниз и задрожал от беспомощности и злобы. Именно гнев привел маленького — попавшего в западню отчаяния — Хунхуна к точке невозврата. И сам Се Лянь, переживая этот момент, вместо него сделал роковой шаг, спрыгнул со стены и упал раненой птицей в крепкие объятья...       Се Лянь с трудом разлепил веки и взглянул на Эмина, что плакал кровавыми слезами, пачкая одежду. Он жался к нему, будто пытался вплавиться всем существом и слиться с ним воедино. Се Лянь пытался ответить Хуа Чэну, но с губ сорвался лишь хрип, когда омут воспоминаний потянул его на самое дно юдоли.       Он задыхался от напряжения и боли в груди. Подавившись сгустком крови, Се Лянь опустил голову и сплюнул. Он ужаснулся, увидев две стрелы, что пробили его доспехи насквозь. Растеряно оглядевшись вокруг, он осознал, что находится посреди боя и раненых людей, что пронзительно кричали и взывали о помощи богов и матерей. Голова кружилась от шума и потери крови. Он рухнул на колени, подкошенный болью, впился до онемения пальцами во взрыхленную землю. Хуа Чэну было страшно, Се Лянь чувствовал, как страх — одно из немногих чувств, с которыми он ближе всего знаком, — разливался по внутренностям, тек отравой по венам. Но он стоял на коленях, сдерживая крик боли, и принимал смерть с честью и достоинством. Гордясь собой, что сражался рядом с Его Высочеством, божеством, что несомненно одержит верх и выйдет победителем. Се Лянь закрыл глаза и с горечью понял, что тело Хуа Чэна после всего бросят в братскую могилу и оставят там гнить в земле.       Он услышал мольбы и рыдания огонька, что метался из стороны в сторону, пытаясь загородить Се Ляню дорогу.       — Прошу вас, Ваше Высочество, уходите отсюда. Услышьте меня, я молю.       Это ощущалось как слияние двух рек: Се Лянь терял свою личность в этой путанице и не мог с точностью сказать, где начинались чувства Хуа Чэна, а где заканчивались его собственные. Разум полнился мешаниной криков и чудовищных образов. Се Лянь трясся, его сгибало пополам от мучительных страданий. Уткнувшись мокрым от холодного пота лбом в пол, он завыл в голос, кусая губы, когда увидел тот самый алтарь и то, что осталось на нем от человека.       От чужого пронзительного крика храм пошел трещинами, казалось, сама земля задрожала, разделяя боль и ярость вместе с Хуа Чэном; в один миг вспыхнуло пламя и превратило в пепел людей, что окружили алтарь.       Эмин прошептал: «Они не были людьми. Не нужно их жалеть».       Се Лянь чувствовал себя до краев наполненным, тело пылало безжалостно терзающими ощущениями. Он плакал, стоя под тревожным небом, заполненным уродливыми ликами душ, и беспомощно наблюдал, как они, пытаясь спастись, потянулись к нему сумрачными руками-щупальцами. Они терзали его тело и бушевали, словно океан во время шторма.       Хуа Чэн шептал сквозь время и иллюзию, пытаясь дозваться до Се Ляня, погруженного в воспоминания: «Отдай Эмина, я молю тебя, отдай Эмина мне».       Слыша зов Тунлу, Се Лянь наблюдал за тем, сколько жертв было принесено к подножию горы. Чувствуя пульсирующую боль в правом глазу, он видел, как ковался Эмин — с помощью духовных сил, плоти и крови Хуа Чэна. Стоя под теплым кровавым дождем, он смотрел, как годы пролетали мимо него, как алое небо менялось местами с землей, а солнце восходило на западе.       Он видел Черные воды и тела мертвых птиц, что усыпали песчаный берег, видел, как зарождался Призрачный город, как он расширялся и рос, как Хуа Чэн каждый день молился статуе, преклоняя колени. Се Лянь и не догадывался, что Хуа Чэн столетиями жил с дырой между ребер, там, где когда-то билось сердце.       Голос Эмина доносился эхом в голове: «Ваше высочество, вам судьбой было предначертано падение, а моему господину — гибель. Вопреки всему — времени и смерти, вы смогли найти друг друга».       Неожиданно Эмина вырвали из крепкой хватки Се Ляня. Он услышал звонкий удар сабли об пол. Сквозь застилавшую глаза пелену он посмотрел на Хуа Чэна: тот выглядел неестественно бледным, дорожки слез расчертили щеки, выражение его лица отражало происходящее внутри него — боль. Хуа Чэн схватил Се Ляня за руки и переплел их трясущиеся пальцы вместе.       Содрогнувшийся мир таял, воспоминания меркли, и дверь в сознании тихо затворилась. Се Лянь пытался заговорить, его губы даже сложились в первое слово, но ни единого звука так и не донеслось. Горькая истина, открывшаяся ему, придавила его тяжким грузом. Вина за содеянное кровоточила, словно открытая рана.       — Дыши, гэгэ, дыши.       Пытаясь выровнять дыхание, Се Лянь ухватился взглядом за серебряные наручи Хуа Чэна, рассматривая сложный рисунок, вырезанный из кленовых листьев, бабочек и зверей.       — Тебе было так больно и холодно, — выдохнул Се Лянь охрипшим голосом, переведя взгляд на плачущего Эмина.       — Нет, нет, нет. Пожалуйста, уже все хорошо, — поспешил заверить его Хуа Чэн.       — Я спрыгнул с той стены... Видел, как ковался Эмин.       Хуа Чэн замер, мышцы его тела напряглись и одеревенели. Се Лянь разрывался между бессмысленным желанием изменить прошлое и утешить Хуа Чэна, но слова застряли в горле, как сухой песок. Бессилие душило его. Он все смотрел на Эмина, что лязгал по полу, будто бы яростно крича, и не мог отойти от произошедшего.       Хуа Чэн, заколебавшись на миг, провел дрожащей ладонью по его лицу и заправил за ухо выбившуюся из прически прядь волос. Притянув его ближе к себе, он успокаивающе погладил по спине и прошептал что-то ласковое, но все еще растерянный Се Лянь не слышал слов. Он оцепенел в его объятьях, не реагируя на происходящее, лишь вдыхая неповторимый запах Хуа Чэна.       Прошло какое-то время, прежде чем Хуа Чэн смог дозваться Се Ляня.       — Прошу, гэгэ, выпей это. — Он протянул Се Ляню пиалу, и тот послушно взял ее. Поднеся к носу, он угадал знакомый аромат грушевого вина и сделал несколько глотков, поморщившись и тут же ощутив тепло, разливающееся внутри.       Хуа Чэн поднялся с колен и мягко потянул за руки Се Ляня. Он покорно последовал за ним. Они улеглись на постель лицом к лицу, Хуа Чэн нежно гладил его волосы и проникновенно смотрел в глаза. Когда тишина стала совершенно невыносимой, Се Лянь прошептал:       — Не наказывай Эмина.       Хуа Чэн поджал губы в тонкую линию и, явно еле сдерживаясь, выдавил сквозь зубы:       — Испытываю непреодолимое желание запечатать ублюдка и бросить на дно Черных вод.       — Прошу, не надо. Это моя вина. Я сам его попросил.       Хуа Чэн, промолчав, с шумом выдохнул и коротко кивнул.       Изможденный от душевной боли, Се Лянь плавал на грани сна и размышлений. Судьба сокрушила их с Хуа Чэном — каждого по-своему — безжалостно. Вытянув жребий, они оказались пленниками в ее руках. Она играла ими, словно марионетками, открывая неприглядную правду. Напоминая им, что они не могут полагаться на власть и одну лишь ярость. Судьба искалечила их, разобрала на части, раз за разом убивая. И вот они, прошедшие испытания и преодолевшие тяготы жизни, разделяли одно бремя на двоих. Держась за руки, засыпали в одной постели. Больше не одинокие. Ставшие одним целым.