sweet cracked ice.

у минхо безумно холодные руки, и почти что идеально ровный бортик белой хлопковой рубашки. минхо всегда цепляется пальцами за плечи, кажется, вдавливая их невероятно сильно. но лишь кажется – кожа не лопается, не остается даже синяков. лишь странно призрачное касание безумно холодных рук минхо. у хенджина по руками расползаются синеватые вены, по которым течет горячая кровь, и расстегнутые пуговицы яркой гавайской рубашки из какого-то дешевого синтетика. хенджин любит смеяться, наклонив голову набок, и цеплять губами чужие волосы, оставляя влажные следы. минхо каждый раз отводит взгляд и зажимает рот руками, когда хенджин в очередной раз хватает за поясницу, горячими пальцами пропахивая красноватые следы, которые растворяются на ледяной коже быстрее, чем неровный слой узоров инея на окне под дыханием. минхо тихо стонет, и смотрит снизу-вверх, задыхаясь каждый раз от безумного взгляда хенджина, который лишь посмеивается себе под нос, и обжигает в очередной раз такими простыми касаниями. минхо улыбается, когда хенджин превращается в ребенка, пусть такого большого и ломкого, пусть в такого нескладного и чрезвычайно красивого. а хенджин лезет своими руками везде, где можно, и где нельзя. смеется под возмущенные крики минхо, который обычно, если честно, очень тихий. хенджин широко улыбается, и минхо в очередной раз думает, что его безумно тяжелый ледник изнутри треснет, исчезнет, и превратится в небольшую лужу, которая тоже вскоре испарится из-за такого пылающего хенджина. минхо задерживает дыхание, когда хенджин тяжело дышит, покрытый капельками пота – минхо задерживает дыхание, когда капли соленой жидкости стекают по смуглой коже и срываются куда-то вниз, в небытие. минхо теряет возможность дышать, когда хенджин вытирает лоб и лицо краем синей безрукавки, и поднимает взгляд на минхо. и тот чувствует новую трещину в глубине ледяной корки, и пытается прийти в себя. но его ловят за руки, тянут к себе на грудь, и минхо ничего не остается, кроме как пытаться отвязаться от влажного и грязного хенджина, который лишь заразительно посмеивается. все говорят, что минхо – холодный и саркастичный хен, который, несмотря на свою какую-то вынужденную доброту, остается в стороне. все говорят, что с минхо шутки плохи, и что хенджин должен его побаиваться, когда тот устал. но вместо этого хенджин отталкивает хана и запрыгивает на кровать к минхо, и толкает того своей темной макушкой в живот. минхо злится – смотрит из-под насупленных бровей, но выдыхает, когда видит встрепанные волосы хенджина, который сущим ребенком кажется в этот момент. и сущим дьяволом, когда зализывает собственные укусы на безумно ледяной коже минхо. хенджин не понимает, почему минхо пытается закрыть лицо сгибами локтей, и так тяжело дышит, когда случайно сталкивается с хенджином лицом к лицу – отвечает на поцелуй, и зарывается куда-то в плечо, цепляясь туда же ледяными пальцами. на долю секунды хенджину кажется, что у него останутся синяки – но лишь призрачные касания, словно иней тронул разгоряченную бронзовую кожу. минхо нравится считать родинки на теле хенджина, растекаясь небольшой лужей рядом – он все еще думает, что лед держит форму, но вместо этого кажется безумно плюшевым и пушистым, превращаясь в сосредоточие всего самого сладкого на свете. хенджин пробует эту сладость, и говорит, что однажды у него будет диабет от такого безумного минхо. а тот лишь злится, сводит брови плотнее, и пытается прогнать хенджина из комнаты, говоря, что сейчас придут остальные. но когда свобода ударяет морским запахом в нос, и минхо замирает на секунду, прежде чем срывается на бег в сторону берега, скидывая на ходу неудобные кроссовки – хенджин бежит следом, и роняет минхо на плотный золотисто-белый песок, громко смеясь. минхо кажется, что даже теплое солнце над головой не может растопить его ледники. пусть там будут сотни трещин, но он все еще хочет иметь возможность оттолкнуть глупого и такого безумно красивого хенджина. хочет, конечно, но проваливается под звуки прибоя глубже в песок, проваливается куда-то в небытие, когда хенджин целует его, путая привкус ментоловой жвачки и сладкой карамели кофе. проваливается невероятно глубоко, растекаясь в очередной раз. растекаясь в нечто большее, чем море, нечто меньшее, чем смех хенджина.