send me off to bed (forever)

      В прокуренном баре тускло горит свет, пока Генри за стойкой уныло трет опустевшие после виски стаканы посеревшим от грязи полотенцем. В тяжелой стеклянной пепельнице тлеет сигара: от нее тонкой кудрявой нитью поднимается дым.       Тишина.       Одасаку вспоминает тот бар, где сидел прежде с друзьями. Рассматривает стоящий перед ним бокал, в котором уже почти растаяли последние кубики льда.       Делает первый глоток, понимая, что напиток безнадежно разбавлен.       Усмехается.       Америка шестидесятых годов все-таки прекрасна. Одасаку делает несколько шагов в сторону музыкального автомата и закидывает в узкую прорезь монетку, которая по счастливой случайности завалялась в кармане.       Он уже успел вернуться на свое место, когда раздается приятное звучание джаза, а потом и баритон Тома Уэйтса. Одасаку с трудом понимает весь смысл песни, хотя и слышал ее десятки — может даже сотни — раз. Он делает еще один глоток виски, будто бы это поможет скрасить ожидание.       — Дай мне выпасть из окошка с серпантином в волосах…* — доносится со стороны дверного проема знакомый голос.       Одасаку не оборачивается. Лишь делает еще один глоток виски. Генри сплевывает на пол, затягивается сигарой. В его глазах плещется равнодушие, выплескиваясь из горла горьковатым дымом.       Даже на нового посетителя он реагирует равнодушно. Когда Дазай взбирается на соседний свободный стул рядом с Сакуноске, Генри достает еще один бокал и плещет в него виски.       Без льда.       Все равно тот не успеет растаять.       — Как я понимаю, из окошка ты тоже успел выпасть, — отмечает Одасаку.       Он не удивлен этой встречей. И даже не дергается, когда Осаму вдруг заваливается на его плечо.       — Я слишком скучал, Ода. — Дазай делает глоток из чужого стакана, демонстративно игнорируя свой. — Слишком.       На периферии проще всего. Тут желания формируются в реальности. Одасаку никогда не был в Америке и, честно говоря, не стремился. Возможно, что Дазай успел уже там побывать.       — Скажи мне, Ода, есть ли во всем этом смысл?       Пальцы Дазая цепко хватают за ворот пиджака, губы Дазая мягко касаются шеи. Одасаку проводит ладонью по чужим волосам, теряясь в их пенящей мягкости.       — Я признаюсь в том, что было,       Но навру про то, как жил.       Ты спать меня навеки уложи,       Спать меня навечно положи, — слышится издалека голос Уэйтса.       Одасаку молчит. Чувствует тяжелое дыхание так близко рядом с собой. Тонет в бездонной тьме удивления в темных глазах Осаму.       — Ода…       Голос предательски срывается, пока Дазай взбирается на чужие колени и стискивает до боли чужие плечи. Одасаку наверняка ощущает его дрожь, его волнение.       Волнение того, кто за долгие годы привык быть равнодушным.       — Ода, я готов сотни раз умереть, чтобы встретить тебя снова.       Признание тяжело повисает в воздухе. Сакуноске касается чужого плеча, ободряюще поглаживая его.       — Еще не время, Осаму.       Дазай успевает увидеть улыбку на таких любимых губах, прежде чем все вокруг затапливает тьма.

Разряд.

— Доктор, он дышит.