Четырнадцать

Иван никак не мог понять, как так вышло, что полчаса назад он пельменем валялся на кровати, а теперь драил пол в маленькой прихожей. Феликс, кстати, не только не помогал, но и усугублял и без того отчаянную ситуацию. Рылся в скудной одежде Ивана, устраивая срач там, где было более менее чисто. На все реплики, отвечал набившей оскомину фразой: - Идеальный менеджер работой руководит, а не сам ее выполняет. Когда Иван почти закончил с кухней, тот снова подал голос: - Подоконник протереть не забудь. Сейчас, конечно, ни черта не видно, а вот утром, когда будешь немчика выпроваживать, его точно удар хватит. Иван бросил в Феликса тряпкой. Тот от тряпки профессионально увернулся, и Иван насупился больше прежнего. Он не собирался никого у себя принимать, а единственный, кого планировал выпроводить был сам Феликс. А когда с этим будет покончено, он закроет наконец дверь и оборвет к чертовой матери все провода. И от телефона, и от звонка, и от утюга избавится, а то с Феликса станется и на него позвонить. Лукашевич бессовестно заржал, словно насмехаясь над Ивановыми мыслями. - Да шучу я. Он у нас ассимилировался и на срач реагирует почти адеватно. Но подоконник всё равно протри. Он у тебя широкий, добротный, вдруг не по назначению решите использовать. Иван вздохнул тяжело. Где-то в глубине души он завидовал Феликсу. Он сам, наверное, никогда не решится говорить о своей личной жизни так же смело, как о ней треплется Лукашевич. Без стыда, словно готовку обсуждает. - Вот и что с тобой делать? - выдал Иван устало. - Любить и восхищаться, - ответил Феликс и с пакостной рожей плеснул в него из заготовленной чашки с чаем. Иван прожёг Феликса сердитым взглядом из под бровей. Он был весь липкий. Не чай, а сироп какой-то. И пол был липкий. За пол было особенно обидно, Иван только его помыл. - Высыпал все, что в сахарнице было, - сообщил явно довольный собой Лукашевич. - Хана тебе, кролик, - выдавил из себя Иван и ушёл вымываться. Угроза осталась невыполненной, о чём не приминул напомнить Феликс: - Только обещать горазд! * * * Когда подал признаки жизни звонок, Феликс распахнул двери раньше, чем Иван успел среагировать. Незваного гостя Иван встречал с завивающимися на концах от влажности волосами и в старом свитере с растянутой горловиной. Свитер этот Иван любил нежной любовью, он был ему дорог как память, но стоять в нём перед одетым с иголочки человеком было неловко. Впрочем, когда Феликс подтолкнул Гилберта в спину, пихнув его чуть ли не в Ивана, неловко стало совсем по другому поводу. Феликс привычной скороговоркой выдал "желаю хорошо потрахаться и всё такое". Выскочил за дверь, на ходу застегивая куртку. Иван замялся. Было неловко до жути. На немце были белая футболка и рванные джинсы. Стоимостью, наверное, как весь Иванов гардероб. Иван отдернул себя, когда понял, что снова пялится. Хоть теперь Гилберт явно был не против интереса к своей персоне. - Привет? Молчание затягивалось и Гилберт прикусил щёку изнутри. Ну, хоть не одному Ивану было неловко. Когда Иван ответил, Гилберт улыбнулся и лицо его стало в разы симпатичнее. От проступивших на щёках ямочек и улыбающихся глаз внутри Ивана всё превратилось в пепел. А что? Семьи, которая от него откажется у него нет, работы, с которой попросят из-за неподобающего поведения - тоже. Так почему бы не попробовать? Но Иван погнал эту мысль прочь. - Не знаю чего тебе наплёл Феликс, но на секс даже не расчитывай. Гилберт кивнул. - Конечно. *** Они валялись на постели и обсуждали трагическую судьбу Мэрилин Монро. Иван совершенно точно не ожидал такого поворота событий, когда решил завести разговор о творчестве Генриха Манна. Но там где Манн, там Марлен Дитрих, а говорить о Дитрих Гилберт наотрез отказался, видимо, опасаясь, что разговор может зайти о нацизме. Так что они говорили о Мэрилин Монро. На Ричарде Пончере, чьим последним желанием было быть похороненым над Мэрилин лицом вниз, Гилберт не придумал ничего лучше, чем впиться в губы Ивана поцелуем. Очень романтично. Иван не ответил, и Гилберт отстранился. Щёки его горели от стыда. - Да плевать: сгорел сарай, гори и хата, - выдохнул Иван, и принялся растёгивать ремень на его штанах. Они были оба живы и совершенно точно не против происходящего. Судя по тому, как быстро вырисовывался бугор в штанах Гилберта, даже очень не против. Так что Иван слабовольно отмёл все аргументы верещавшего рассудка и подставил шею под поцелуи. Кровать ходила ходуном и скрипела так, что Иван действительно ожидал, что ножки вот-вот надломятся. Втрахивали его в матрац со знанием дела, да так, что на ногах пальцы непроизвольно поджимались. Было хорошо, давно не было настолько хорошо, и Иван стонал под Гилбертом, даже не пытаясь сдержаться, но когда всё закончилось, Ивана словно обухом по голове огрело. - Сам не знаю, что на меня нашло. Я не имею привычки... И ты мне даже не нравишься. Гилберт выглядел так, словно Иван влепили ему пощёчину. - Я не это имел в виду, - пытался исправить положение Иван, но, кажется, сделалось только хуже. Одевался Гилберт молча, да так быстро, что даже спичка бы догореть не успела.