Broken

Стань моим шрамом на теле Ночной истерикой Самой большой потерей. Mary Gu — Ненавижу города

      Их любовь неправильная с самого начала.       Они сами — сломанные. Каждый по-своему, но итог у обоих одинаковый.       Покалеченные жизнью, неправильные. Они нашли в друг друге утешение, кажется.       Только вот не понимают, что ломаются еще сильнее.       Они друг у друга под кожей.       Накаджима себя без Дазая не видит. Ему дышать без него невозможно. Он плачет у него в руках и твердит, что любит, любит, любит. Слышит ответные признания и чувствует — не врет.       Он знает про прошлое Осаму, которое буквально выворачивает все его естество. Он знает, сколько людей своими руками убил Дазай, но самое главное… знает, что тот ничуть не жалеет. Это его природа, ему это нравится. Накаджима чувствует эту жажду крови в поцелуях-укусах, в кровавых отметинах на теле. В карих глазах, что порой становятся черными, злыми, но всегда любимыми.       Ацуши бы Осаму — внутривенно.       Иногда ему хочется бежать. Вот как есть: в одной рубашке на голом теле. Бежать, пока ноги в кровь не сотрутся, пока легкие не выгорят, пока все внутри от боли выкручивать не перестанет.       Проблема в том, что от себя не убежишь.       И он не бежит. Каждый раз возвращаясь в их квартиру, растягивает губы в ломанной улыбке и притягивает к себе Осаму. Вздыхает родной аромат тела, а надышаться не может.       Никогда не сможет.       Накаджиме бы найти того, кто его к свету потянет. Кто его детские раны залечит. Но вместо этого у него есть Дазай. Дазай, который вспарывает его грудную клетку. Дазай, который порой вместо оргазма заставляет захлебываться очередной истерикой. Дазай, который шепчет, что любит так, что не поверить — нельзя.       Я в тебя навсегда — влюблен.       Осаму бы найти того, кто живет в его мире. У кого мафия на сердце клеймом выжжена так же, как у него.       Но вместо этого его сердце принадлежит тому, кого он всегда ненавидел. Слабохарактерный, ничтожный — он таких не задумываясь убивал. Подумать только, ребенок с искалеченной психикой.       Ему бы найти того, кто примет всю гниль его души.       Но Накаджима и принимает. Полностью. Безвозвратно. Навсегда.       Дазай руками сердце вырвет тому, кто косо посмотрит на его Ацуши.       Он никому не позволит сломать его мальчишку. Потому что это его работа. Накаджима сам его на эту роль выбрал.       Ацуши с любовью смотрит, как Осаму готовит им ужин, а в мыслях проносится, что есть им совсем не надо.       Мертвые не принимают пищу.       А они вдвоем давно уже мертвы.       С самого начала.       Дазай мило улыбается, смотря на то, как Накаджима о чем-то шутит с Танидзаки. Замечает его улыбку, блеск в глазах.       Понимает, что все это чертова маска. Каждую трещину на ней видит, отколотые кусочки. Знает, недолго ей осталось держаться.       Впрочем, как и им.       Рано или поздно, но они уничтожат друг друга.       Иногда Ацуши забивается ночью в истерике от очередного кошмара.       Он просит: прекратить мучения.       Он молит: положить конец болям.       Дазай будит, прижимает к себе, успокаивает и гладит по волосам. Шепчет, что все хорошо.       Хочет думать: это кошмары прошлого. Кошмары детдома.       Знает: Ацуши обращается к нему.       Но Дазай без Накаджимы не сможет. Ему без него нельзя. Как и наоборот.       Порой у них в глазах написано: «ненавижу», а с губ срывается: «люблю».       И не то чтобы что-то из этого ложь.       Их любовь — красная нить, что оплетает запястья, связывающая навсегда. Только в их случае это металлический прут с шипами на все тело. И с каждым днем стягивает их все больше.       Их любовь — грязная, порочная. О такой не пишут в книгах и не снимают фильмы. О ней нельзя рассказать, похвастаться, поделиться. Эта любовь тянет их на дно.       Их любовь уродлива.       Но они по-другому не умеют.       У них по-другому и не получится.