Стаканчик с кофе

А чёрт знает, что вообще понесло Матвея шефа проведать. Он ехал домой после прогулки с Катей, когда ещё даже не стемнело, забыв у неё в сумке свой зонт и вспомнив об этом только в метро. А потом у него вдруг пискнул телефон: Денис написал, что Артёма нет давно, да и ключи он оставил. Матвей вдруг напрягся, почему-то представив распахнутую настежь офисную дверь, — словно какое-то дурное предзнаменование. Шеф слишком ценил своё личное пространство, чтобы вот так оставить его без присмотра. А место, где он, судя по положению телефона, застрял, тоже воспоминания навевало нехорошие. Эти мысли не давали ему покоя, пока он не поднялся на площадку и не увидел застывшую на краю парапета фигуру. Дальше мыслей не осталось вообще. Матвей скорее почувствовал, что ноги понесли его вперёд, чем сам побежал, и горло тут же сдавило больно-больно, словно верёвкой. Он схватил Стрелецкого за плечи, со всей немалой дури дёрнул на себя, тот завалился назад, совсем не сопротивляясь, Матвей не устоял под чужим весом на ногах, и они оба неуклюже рухнули прямиком на булыжник. Из глаз чуть ли искры не посыпались. — Шеф, вы чего, а? — он неуклюже приподнялся, встряхнул старшего за плечи. — Шеф? Вы меня слышите? Тот смотрел куда-то сквозь него. Как будто нацепил на голову Матвеевы очки и теперь вместо реального мира видел что-то своё, а не перепуганного до полусмерти Матвея и чёртову крышу. Ладони его, которые Матвей рефлекторно сжал в своих дрожащих, были ледяные. Сколько он тут простоял уже? — Пойдёмте, шеф. Вставайте, ну-ка, пойдём. — Привет, Моть, — пустым, далёким голосом выдал Стрелецкий. — Как дела у тебя? Матвея дрожь пробрала от мёртвого безразличия в его взгляде. — Отлично, всё у меня отлично, — забормотал Матвей, поднимаясь сам и взваливая немалую массу шефа на плечо. Тот как был костлявый, так и остался, но легче от этого не становилось. — Сейчас посажу вас в тепло, выдам одеяло, и всё станет ещё лучше. Давайте, пошли. Охранник покосился на них как-то странно. Матвей в ответ смерил его тем самым пренебрежительно-вежливым взглядом, который он — хоть и отказывался в этом признаваться — стырил у шефа. Последний продолжал пялиться куда-то в стену, и вид у него был, как у загнанного дикого зверя, готового броситься грудью под выстрел. В родное офисное кресло Стрелецкий рухнул, как подкошенный, и снова застыл. Потом, будто подумав, с силой обхватил себя руками. Потом сунул нос в свитер. Потом закрыл глаза. Судорожно сжатые ладони мелко-мелко задрожали. Ладно, Матвей готов был честно признаться: он понятия не имел, что происходит или уже успело произойти. Но он видел проблему и примерно представлял, как можно попытаться её решить. И с этим уже можно было работать. — Шеф, кофе? — он поставил перед Стрелецким бумажный стаканчик. — Спасибо, Моть. Но кофе остался нетронутым, а шеф в итоге отрубился прямо в кресле. Матвей поправил ему одеяло: им фиг согреешься, конечно, но укутанный в одеяло Стрелецкий выглядел уже не так жутко, как без него. Сам он уселся с ноутбуком на матрас. Его всего полдня не было, а ощущение было такое, будто за эти полдня рухнул мир. Новости встретили его заголовком об очередном самоубийстве.

***

Стрелецкого оправдывают. В этот раз никакие записи никаким чудом не пропали в самый нужный момент, у следствия на руках было признание настоящей преступницы и прекрасно работающие камеры наблюдения. Дело закрыли раз и навсегда. Матвей, такое ощущение, этому обрадовался больше, чем шеф. Да даже следователь этому обрадовался больше, чем шеф. Матвей не считает себя специалистом, но чему-то общение с психологом его всё-таки научило. Больше всего его волнует не то, что Стрелецкий не обращает внимания на свою долгожданную невиновность, даже не то, что он запоздало реагирует на обращённые к нему вопросы и отвечает невпопад. Больше всего его пугает этот жуткий остекленевший взгляд. Вот шеф вроде бы смотрел на внутренности их офиса, а видел что-то тяжёлое, мрачное, постоянно маячащее перед глазами. Сжимал подлокотники кресла до скрипа, дышал так, будто ему осколки шрапнели в лёгкие влетели и каждый вздох отдавался болью. По-хорошему, подсказывает Матвею интуиция, это надо бы проговорить прямо сейчас, пока не зарубцевалось, не впилось в кожу так, что не избавишься… Но у него на примете был только один хороший специалист, которому он бы кого угодно доверил в каком угодно состоянии, и сейчас этот человек сидел в офисе целыми днями и молчал, и смотрел, и иногда вздрагивал, словно ему раз за разом в спину нож всаживали. А из Матвея психолог никакой. — Шеф, кофе? — но он назвался партнёром, поэтому попыток не оставляет. Вот, ставит очередной стаканчик. — Я пока запись на приёмы остановлю? — Угу… Слышал он его вообще, интересно? Кофе опять остаётся нетронутым.

***

Матвей взваливает на себя всё: уже привычно отвечает на звонки с незнакомых номеров и вежливо, но решительно сообщает, что сейчас Артём Александрович консультаций не проводит, он непременно перезвонит, когда запись снова откроется. Хорошенько прочищает соцсети, разгребает рабочую почту, в которой спам налезает на абсолютно идиотические людские просьбы. Почтой обычно сам Стрелецкий занимается, но Матвей интуитивно понимает, что сейчас лучше вмешаться. Пока он сидит перед ноутбуком с двадцатью открытыми вкладками и допиливает дизайн сайта до приличного состояния, попутно читая сообщения, ему в голову вдруг приходит идея. — Итак, у нас за сутки десять входящих, из них два от магазина электроники, простите, никак не перепишу аккаунт на свой имейл, шесть просьб о консультации по почте и, такое ощущение, по одному от каких-то двух сект. Вам звонили раз семь, я всем пообещал перезвонить и позакрывал везде запись. И, точно, чуть не забыл. Кофе. На первый день Стрелецкий на него будто внимания не обращает, как не обращают внимания на играющее где-то неподалёку радио, до которого лень тянуться, чтобы его выключить, а неизменно полный стаканчик Матвей потом выбрасывает. — Звонил кто-то из ваших контактов, я по цифрам помню, я слабохарактерно сбросил. Сегодня про вас вспомнили все магазины с одеждой и почему-то риелторы с покупкой недвижимости в Сибири, шеф, не надо, там медведи, а я там замёрзну. Ваш кофе. На второй улыбается краем губы, а во взгляде вдруг осмысленность появляется. Матвей знает, что хуже всего сейчас было бы над ним нависать, поэтому уходит почти сразу же — но краем глаза замечает, как Стрелецкий задумчиво пододвигает к себе стаканчик и гоняет его ладонью по столу, словно какая-то чудная кошка. Горло перехватывает от сумасшедшей, опасной в своей силе надежды. — Я сгоняю в магазин сегодня, телефоны все на автоответчиках, ключи оставляю, вы чего-нибудь будете? — Матвей толком ответа не ждёт, он говорит, вещает, трындит, чтобы Стрелецкий не сидел в своей тишине и темноте круглыми сутками, чтобы слышал нормальные людские голоса, а не те мысли, которые он гонял по кругу уже неделю. — И — кофе. Там у нас в кофейне бариста новый, кстати, она их вкуснее делает. — Как можно «делать вкуснее» обычный чёрный кофе, Моть? Впервые за неделю он произносит фразу длиннее пяти слов. Матвей поворачивается к нему, чувствуя, как невольно расплывается в улыбке: — А вы попробуйте, шеф. Стрелецкий молча салютует ему стаканчиком.

***

На Катю Матвей натыкается случайно, погружённый с головой в расшифровку какой-то ошибки, невесть откуда взявшейся на сайте, — не мог же он это по дурости душевной пропустить, помарка элементарная!.. Натыкается в самом прямом смысле — он в неё врезается. — Боже, ну точно два сапога пара, Тёма тоже вечно не смотрит, куда прёт! — Катя раздражённо перебрасывает на плечо волосы. Ещё недавно у Матвея бы дух перехватило от этого простого в своей изящности жеста. Сейчас он просто терпеливо ждёт, пока она продолжит. Катя чуть-чуть колеблется: — Как он? Матвей в ответ щурится: — Да нормально. Отдыхает. С минуту они молчат. Потом Катя шумно выдыхает: — Хорошо, услышала. А теперь я спрошу ещё раз, уже от себя. Как мой брат? Он даже на звонки не отвечает. Телефон Стрелецкий посадил ещё дня три назад и с тех пор его не включал, хотя и розетка, и зарядка, валявшаяся у него на рабочем столе, были в шаговой доступности. Матвей по привычке хочет зарыться рукой в волосы, но вместо этого неуклюже проводит ладонью по колючему ёжику: — Я не знаю, Кать. На меня он в одном случае из трёх реагирует. Я боюсь его спрашивать, что такое случилось. Явно не только в этой тётке дело. Он раньше с Дашей виделся, с Денисом… Сейчас вообще из офиса не вылезает. — Плохо, — Катя поджимает губы. Потом лезет в рюкзак и достаёт видавший виды контейнер. — Только попробуй сейчас заржать. — Я не знал, что ты готовить умеешь, — растерянно говорит Матвей, принимая от неё блины. — Расскажешь кому — прибью, — весело обещает Катя. Потом аккуратно, будто бы даже нерешительно, что совсем на неё не похоже, спрашивает: — Я как-нибудь… загляну? С Катей они в тот день гуляли вдвоём, значит, к состоянию Стрелецкого она никак не причастна. Может, в их общей компании ему станет полегче. — Можно, я думаю. Напишу тебе. — Спасибо, что остаёшься рядом. Это ему очень важно. Правда. — Лучше бы ему полегче стало, — отвечает Матвей. У офиса его встречает ещё один человек, и, в отличие от Кати, с ней Матвей не хочет разговаривать совершенно. Лера отталкивается от стены, подходит к нему, выражение лица у неё как всегда нейтральное, но Матвей привык ориентироваться на глаза — и взгляд у неё тяжёлый, сумрачный, полный лихорадочного волнения. — Матвей, — ого, она вспомнила его имя, всё предельно серьёзно. Матвей суёт под мышку блины и начинает шарить по карманам в поисках ключей. Едва ли шеф куда-то выходил. — Как Артём? Нам с ним надо поговорить. — Ага, — отвечает Матвей. Он открывает дверь, заходит и захлопывает её за собой на замок. Обойдётся. Значит, с родной сестрой «Артём» не разговаривает, на звонки неделю не отвечает, на окружающий мир реагирует через раз, а с ней тотчас побежит диалоги в стиле Толстого вести? Как же. Приступ невиданной смелости проходит так же внезапно, как и начинается, и Матвей слегка сползает по стеночке. Полминуты на собраться с духом, полминуты на разуться, потом взять блины с кофе, развернуться и — Матвей невольно вздрагивает. Стрелецкий стоит в дверном проёме, держа в руках какие-то бумажки из кабинета. — Бардак, — поясняет тот, и если бы это был не Артём Александрович Стрелецкий, Матвей бы решил, что это прозвучало слегка неловко. На нём новая футболка, он побрился, а страшные тени под глазами уже не кажутся такими жуткими. — Ага, — снова говорит Матвей. Все тщательно заготовленные на случай такого события шаблоны разом вылетают у него из головы. — С добрым утром, Тём-Саныч. — Сейчас ровно три часа дня. — Ну и что? — он садится за стол на табуретку, ставит контейнер между ними. — Кофе сегодня с блинами, Катя передала. Чуть-чуть поколебавшись, Стрелецкий всё же садится в кресло напротив. Матвею хочется орать от радости, но он только улыбается и утягивает первый блин у шефа из-под носа.

***

С этого всё потихоньку меняется. Матвей приглядывается к шефу украдкой, тайком, чтобы тот не заметил и не подумал, что он там может себе подумать. Что-то в нём неумолимо меняется. Будто даже ходит Стрелецкий осторожно, словно несёт в руках или внутри что-то хрупкое, стеклянное, уже давшее трещину. Будто держит себя иначе, пропадает из его походки привычная прыгучесть и размашистость, она становится твёрже, тяжелее — и сам Артём Александрович вместе с ней тяжелеет. Будто взгляд у него становится новым, пусть больше и не отрешённым, но пристальным, чем-то, когда шеф сосредотачивается, напоминающим дуло снайперской винтовки. Матвея эти изменения не пугают и не нервируют. Да, Стрелецкий иначе держится, осторожничает и иногда застывает посреди прохода, задумавшись о чём-то, и взгляд его снова становится пустым и страшным. Но он не сидит больше сутками в кресле и не пялится в пустоту, а Матвей больше не боится взять его за локоть, чтобы выдернуть из этого странного транса, как тогда сдёрнул с крыши. Об этом они, кстати, не говорят. До какого-то момента. — Я не сказал тебе спасибо, — как бы невзначай замечает Стрелецкий в один из вечеров. — Говорю. — За что? — играет в дурачка Матвей. И, возможно, правда слегка недоумевает, потому что он кодил последние три часа, перед глазами у него плывут сплошные цифры и команды. — За то, что стащил меня с крыши и не дал совершиться очередной ужасной трагедии, — охотно поясняет шеф, и в этот момент он так похож на себя прежнего, что следующие слова Матвею как обухом по голове фигачат: — Я бы спрыгнул. Матвей вздрагивает. — Мне казалось, у вас психотип не тот. Стрелецкий улыбается бледной тенью своей прошлой улыбки. — Спасибо, Моть. От тяжёлой правды в его словах Матвею так больно, будто он опять спиной на камень грохнулся. И к горлу опять подступает, и в глазах опять щиплет, и дыхание сейчас вот-вот сорвётся, и… Он пытается в одно слово вложить всё сразу: и тот истеричный ужас, охвативший его с ног до головы, когда он Артёма на краю увидел, и ту угрюмую тревогу, когда тот сидел, замкнувшись в себе, и целыми сутками куда-то во мрак пялился, и ту отчаянную, дурную надежду, когда что-то будто бы начало меняться, и то робкое счастье, с которым он теперь встречал Стрелецкого на ногах каждое утро. — Шеф. Ладно, нихрена у него не получается одним словом, придётся по-другому. Матвей встаёт и обнимает его. Невозможного, дурного, странного, потяжелевшего и потемневшего — но живого. Артём издаёт низкое «уф», когда Матвей в него врезается. Но уже через секунду поднимает тёплые руки и прижимает его к себе в ответ. Матвей лица его не видит, но знает, что тот улыбается.

***

Плохие дни тоже есть, куда уж без них. Тогда Стрелецкий раздражается на мелочи, кидается на зашедшего их проведать Дениса — тот на это реагирует так, будто каждый день подобный приём получает, даже на откровенные подначивания глядит с воистину царским спокойствием — и иногда огрызается даже на Матвея. Последний тренирует терпение и усилием воли не огрызается в ответ, даже когда очень хочется, зарывается в ноутбук и подчёркнуто избегает любой конфронтации, давая шефу время поноситься по кабинету и выплеснуть пар. А потом просто приносит кофе по их негласной традиции, и Стрелецкий его принимает — из рук в руки, а не со стола берёт, чтобы можно было задеть Матвеевы пальцы ладонью, сжать осторожно и гулко признать: — Я ошибся. Извини. Называть его Артёмом, пусть пока только в мыслях, в какой-то момент становится совсем легко. О возвращении к консультациям Артём пока не говорит, но почту теперь разбирает сам, а телефон всё-таки заряжает, чтобы ответить на звонок встревоженной Кати и выслушать порцию полных сдержанной нежности упрёков и чтобы потом с пустым выражением лица сбрасывать все остальные вызовы. Матвей подозревает, что это какой-то новый ритуал, которым Стрелецкий пытается справляться с тяжёлой травмой, но не спрашивает: захочет — поделится. Они по-прежнему лениво вращаются вокруг друг друга в офисе, влившись каждый в свою рутину, пока однажды Артём не приоткрывает дверь, не суёт в этот проём голову и не интересуется: — Моть, не хочешь до кофейни дойти? Воздухом подышать. Это самое близкое к фразе «пожалуйста, сходи со мной на улицу», что представитель фамилии Стрелецкий может себе позволить. Матвей это знает, потому что Катя, когда умудрилась посадить себе какой-то вирус на ноутбук с курсовой, тоже начала разговор не с «помоги, пожалуйста, с компом», а с «хочешь попрактиковаться в программировании?» — Давайте, конечно. Самое сложное в работе за ноутбуком — это подняться на ноги после работы за ноутбуком. Когда Матвей встаёт, ухватившись за протянутую руку, его колени издают позорный хруст. Стрелецкий головой качает: — Старость не радость, а? — Вы сейчас один в кофейню пойдёте, ясно?

***

В кофейне, небольшом и уютном заведении, каких в громадной Москве тысячи, Матвей тащит их к стойке — сегодня смена у его любимого баристы, они давно не перемывали друг другу кости. Рина смотрит на них обоих, потом улыбается Артёму: — А, чёрный кофе с собой? — Так точно, — отвечает тот. Он выглядит живее, чем за всю последнюю неделю, даже бледность чуть отступает. — Матвей говорил, вы недавно тут работаете. Летняя подработка? — Так точно, — парирует Катерина. Матвей закатывает глаза и оставляет их острить наедине, разглядывая десерты. — Студенческая, если быть предельно точной. — Вот как? А где учитесь? — Психфак МГУ. Этого Матвей не знал. Он дёргается, оборачивается к дипломированному психологу Стрелецкому. Тот слегка мрачнеет, а расслабленная полуулыбка становится натянутой в одно мгновение. — Неблагодарная профессия. — Правда? Реально, психологи — это какой-то отдельный тип людей. Матвей настороженно следит за обоими, но за Артёмом чуть внимательнее, потому что Рина не видела своими глазами, как сбросился с крыши человек, и не получила в связи с этим недавно полную амнистию за несуществующее преступление, из-за которого четыре года отсидела. Артём снова улыбается: горько, но теперь снова искренне, будто нашёл ответ на какой-то вопрос. — Нет. Конечно, нет. Потом они как-то переключаются на другую тему, Артём наконец что-то заказывает. Матвей, выдохнув, — а ведь он даже не осознал, что задержал дыхание, — возвращается к рассматриванию сладостей. Он и так в последнее время на одном фастфуде живёт, но здесь просто потрясающие булочки и, если ещё остались тёплые, запредельно вкусные шоколадные печенья, поэтому… — Моть, — окликает его Артём. И протягивает кофе: не привычный чёрный, а латте с пенкой побольше, какой любит сам Матвей. Улыбается по-другому, не так, как раньше. Потом осторожно устраивает ладонь рядом, почти касаясь кончиками пальцев Матвеева мизинца. — На этой неделе уже точно нет, но на следующую я хочу открыть запись. Тройку клиентов максимум. Возьмёшься? Матвею тепло-тепло, как бывает только зимой, когда сидишь на любимом месте в квартире, укутавшись в одеяло с головой, и смотришь, как за окном бесится вьюга, зная, что ты-то в безопасности. — Так точно, шеф, — говорит он. И сам накрывает чужую руку своей.