Mein lieber Polen

      Как же было тяжело Третьему Рейху глядеть на себя в зеркало. Он облокотился руками об раковину, которая может вот-вот дать трещину от тяжести, которая напрягла всё его тело. Не сказать, что он слишком сильный, чтобы так легко это сделать, но было ощущение, что несвойственный ему приплыв эмоций способен сделать невозможное с его телом. Тогда Германии нужно продолжать дальше настолько удивлять своего отца, что пойдёт на поправку быстрее, и это будет эффективнее за любые методы лечения. Правда, после этого в ментальном плане ему не поможет даже Швейцария, а человек после этого предпочёл бы свести концы с работой в сфере психиатрии. Третий Рейх мог бы даже почувствовать к ним небольшое сочувствие, хотя оказаться жертвой такой ситуации совсем не слаще.       Вроде бы мысли собирались воедино, но стоило только начать о чем-то размышлять, как тут слова вновь несвязно перемешивались. Единственное, что он мог надолго удерживать в голове, был тот факт, что он не может принять случившееся за действительность. Даже разговор с Германией не мог надолго убедить Рейха в этом. Лишь одно слово среди неконтролируемого потока в мозгу ударяло его так, что волна распространялась вдоль всего его тела — это невозможно. Голова от этого разболелась, из-за чего тот схватился за лоб, а потом потёр глаза, в которые отдавалась наступившая боль.       Рейх пытался мыслить рационально, но кроме смешанных чувств он не мог иначе ощущать, из-за этого не понимая направление своего негодования. Он злится, но не понимает за что и на кого именно. В его понимании где-то совершена ужасная ошибка, но мужчина не может её разглядеть, хоть и чувствует присутствие. Словно на рефлексе было желание что-то попытаться изменить, то бишь взять контроль над ситуацией, после чего возникает третье «но» — бессилие. Оно ещё никогда так не терзало Рейха, пускай в его жизни были ситуации намного страшнее.       Во время разговора с Германией у него некоторое время было стойкое ощущение, что в этом виноват он. Естественно, что спустя несколько минут его мнение кардинально изменилось и пыталось переложить ответственность на других, например, на самого Германа или же на Польшу. Больше доминирует убеждение, что в этом приложили свою руку абсолютно все, но Рейх решил слишком сильно углубиться, чтобы ещё и себя приплести к такому исходу событий. От этих мыслей его сдерживала злость, направленная на сына. Старший не признается для себя, что обижен на Германию, хотя кто-нибудь так и описал бы его реакцию. Его сын не должен был испытывать столь высокие чувства и доверие к Польше, да даже к другому какому-либо Самодержцу. Понятно, что Рейх от этого станет раздраженным, но он испытывает в груди нечто намного жгучее — злость на Польшу. Одно его лицо в новостных лентах способно воссоздать в гостиной немецкой гостиной долгий уничижительный диалог, где вся грязь будет направлена на один кудрявый локон, свисающий с его высокомерного лица при упоминании очередных репараций. По мнению Рейха, самоуверенность поляка скоро дойдет до того, что тот начнёт требовать ежегодно десятки тысяч долларов за одного только погибшего поляка. И если Германия позволит себе хоть немного слабости в момент, когда немцев на данный момент больше интересуют новости насчёт мигрантов, ростом экстремистких взглядов (хоть не такие значительные, но очень занимательные для новостей ленты его семьи) и российской внешней политикой, тогда Германа от Германской Империи не защитит никакая дверь. Польша, начиная со времён существования на карте Европы, всегда был французским осиновым колом, который всегда промахивался и попадал прямо в печень. Если он как держава вызывает раздражительное подрагивание века у Рейха, то про его прославленный человеческий темперамент может красочно описать только Пруссия, ибо таких экземпляров изучить может только такая же поехавшая голова. Конечно, с таким не согласится никто, кроме Германии и Рейха — Пруссия в семье имеет большое уважение, хотя для тех, кто становится объектом его издевательских шуток и специфического современного юмора, он менее серьёзен. Не зря поэтому Пруссия считается эдаким наказанием для Веймара и Рейха, которым тот по просьбе ГИ и АВ становится нянькой. Однако Третий Рейх готов ещё один месяц перетерпеть «медбрата» в лице своего деда, нежели вновь посмотреть старое и всеми известное видео пьянки Польши. Такая персона спровоцировала бы даже сдержанного Австро-Венгрию на кулак в лицо, но кто же знал, что Германия превзойдёт собственного дядю Веймара, отсидевшего при правлении младшего брата в Заксенхаузене с «розовым треугольником». Поэтому и появилась вторая сторона мнения Рейха — Польша сам виноват из-за своего поведения, которое оправдывает отношение Самодержцев к нему, а именно поведение капризного взрослого ребёнка.       Третий Рейх долго может искать в Польське, казалось бы, самые малые изъяны ради оправдания поведение своего сына. Естественно, что, говоря напрямую с Германией, он не станет совершать ошибки своего брата Австрии и оправдывать его — на то Рейх и отец, чтобы учить сына сдерживать свой пыл во избежание опасных ошибок. Тем более, что Герман сам умудрился «болезненно» влюбиться в Польшу, так ещё и сказать своему же отцу, что тот якобы его спровоцировал. Ради того, чтобы принять этот факт как реальность, старший немец как раз и заперся в ванной. В поиске причин, почему Германия отступился, с обвинений в сторону поляка тот сместил ракурс на собственного сына, что всегда казался… вполне обычным немцем? Внешне младший немец совсем не изменился: высокий, широкоплечий, с развитой мускулатурой, выработанной не столько природой Самодержца, сколько железной дисциплиной с ярким очерком германского воспитания. Привычка хладнокровно смотреть собеседнику прямо в глаза выделяла среди других европейцев, подчёркивая его бесстрастность вместе с тембром его голоса, в котором мог изредка проскочить чисто акцентный низкий рокот. Строгий, требовательный и властный, Герман одинаково много ожидал как от окружающих, так и от самого себя, не терпя небрежности и слабости. Холерический темперамент нередко заставлял его вспыхивать, однако эмоции всегда подчинялись холодному расчёту и чувству долга перед семьёй. Он работал с почти пугающей дисциплинированностью, предпочитая действовать, а не поддерживать пустословие. Он крайне редко позволял себе ошибки, которые нельзя было исправить. В глазах Рейха Герман казался человеком, способным выдержать любое давление и сохранить контроль даже там, где другие давно потеряли бы самообладание. Причём эту черту особенно любил его отец и дед, которые понимали, что на месте своего наследника поступили бы на эмоциях. За такое великолепное воспитание, давшее всей державе шанс на лидирующее место во всей Европе после двух катастрофических мировых войн, Рейха не раз хвалили — Германия был идеальным Самодержцем.       Если в голове Рейха позволялось бы прозвучать рациональному голосу Швейцарии, то тот бы явно назвал Германию удобным ребёнком. Несмотря на свой характер, что держит в узде даже тысячелетних скандинавов, с семьёй тот совсем иной. Нельзя отрицать, что Герман если не полностью, то хотя бы сильно откровенен с близкими, позволяя себе самую горсть чувства безопасности и уединения. Здесь он может позволить себе ту же истерику, заперевшись ото всех у себя в комнате вопреки угрозам Германской Империи стать удобрением в саду своего мужа. Однако Рейх теперь видит это иначе (или же шире): Германия поистине испугался своей же семьи. Он опозорен на глазах почти что всей семьи, включая тех же венгров, но это совсем скоро донесётся до ушей Священной Римской Империи вместе с Бранденбургом с Веной. Причём это было совсем глупо — оказаться влюблённым в Польшу, Третью Речь Посполитую. Если до Рейха и Германа дошли слова Австрийской Империи о том, что лучше бы на месте поляка был Италия, то это было бы сравнимо с ударом под дых. Младшего немца явно не желали видеть одуревшим от влюблённости, делая его слепее Австро-Венгрии без повязок при дневном свете.       Со временем пыл у старших немцев поубавился, но образ безупречного Германии дал большую трещину. Пруссия давно превратил произошедшее в издевательскую шутку, однако его усмешка скрывает искреннее непонимание. Помимо того, что Герман влюблён, он это пытался скрыть от семьи. Остальным неведомо, что должно было произойти, что осмелился об этом известить всю семью именно Венгрия, удосужившись приехать ради этого обратно спустя годы. На младшего немца ожидается тотальный допрос, из-за которого тот не хочет выходить из комнаты, да и Третий Рейх не воодушевлён этой затеей. Пока он размышлял, присев на пуф после долгих хождений по кругу, ему тоже хочется уйти из этого дома. Отвлекают даже отдалённые разговоры на кухне, где сейчас выпитывают информацию из несчастного Австрии. Подолгу смотреть в одну точку Рейх не мог, что было необходимо для концентрации, тем более когда ему нужно было обдумать не самое приятное.       Германия ведь не из-за Польши таким стал, и вряд ли это произошло так быстро. Если Герман, как тот сам сказал и это явно было подкреплено работой Швейцарии, действительно оказался настолько одинок, и если одна лишь человеческая близость смогла сломать человека с подобной выдержкой, тогда причина крылась гораздо глубже одного поляка.       Пока другие Самодержцы взрослели постепенно, совершая ошибки, иногда споря с родителями, бунтуя против старых порядков, ошибаясь и снова поднимаясь на ноги, Герману досталось совсем иное наследство. Ему пришлось принимать ответственность за преступления, которых он не совершал, оправдываться за имя своей семьи ещё до того, как он успел понять, кем сам является. Каждый его шаг сопровождался чужими подозрениями, каждая ошибка становилась поводом напомнить, чей он сын. И ведь несправедливо это, когда подобные сценарии повторяются всюду — взять того же Японию, чей отец не менее славный за того же Третьего Рейха, да даже бывших колониальных империй в лице Британии, Франции, Испании, Португалии, Нидерландов, включая в их число и Бельгию со зверствами в Демократической Республикой Конго. Но ни один из них не похож на случай Германа, где одно напоминание о прошлом его семьи может привести к непоправимым последствиям. Последнее может повлияет и на него самого. Если говорить о том самом прошлом, то можно не лезть далеко в прусскую историю, а остановиться на совсем недавнем — на Третьем Рейхе.       Многие Самодержцы гордятся тем, что воплощают: Франция крайне горд быть волелюбным Республикой, даже если он когда-то представлял безумных якобинцев или ослабевших французов 1940-го года; Великобритания когда-то был величайшим Империей, всё ещё нося на себе тяжёлую корону и спустя десятилетия, уничтожившие его колониальное господство через своего же первенца, остаётся солидной авторитетной державой. Можно сузить круг, вспомнив о Венгрии, которому в нос могут тыкать об его немощности как Самодержца, не способного ныне противостоять популизму пророссийского В. Орбана. Но тот всё ещё носит кровь своего дедушки, Венгерского Королевства, причём однажды будучи удостоенным взять его имя как официальное название государства. В этой, как говорит ВК, индоевропейской гуще змей его наследник остаётся непоколебимым и стойким гранитом, об которой Евросоюз ломает зубы в попытках усмирить консервативный нрав венгров. Польша же оказался тем ещё везунчиком, получив престижное образование от Британии и Франции, окружив себя надёжными приятелями, которые вдобавок оказались его соседями и важными экономическими партнёрами, и получив вишенку в виде благосклонности от начальства Евросоюза. Если бы Вторая Речь Посполитая не искал постоянно белые дыры в воспитании своего сына, то было бы тогда видно, как польская семья гордится своим наследником так же, как тот ценит их прошлое со всеми победами и поражениями. А что есть у Германии? Или, точнее, о чём ему позволено говорить? Да и с кем это обсуждать? Вот и всплывает его полнейшее одиночество, где один Италия ситуацию не улучшит.       Пустота появилась задолго до знакомства Германа с поляком. Её невозможно было объяснить ни объёмной работой, ни современной либеральной политикой. Она родилась гораздо раньше — в тот день, когда война закончилась поражением Третьего Рейха во Второй мировой войне, а его сын оказался предоставлен самому себе. Пока сам Рейх исчез из его жизни, мальчик взрослел среди Самодержцев, которые не боялись его происхождения — они его ненавидели, пока раны были свежими, а Герман был как недавно снявший пелёнки. Он учился быть сильным самостоятельно, восстанавливая разрушенную страну благодаря послушанию в отношении США, и каждый раз терпя яд со стороны всей Европы по обе стороны лагерей Холодной войны. Рядом с ним не было близких, с которыми Герман сейчас разделял трапезу и мог отдохнуть иначе помимо сна.       «Я остался ребёнком... но ребёнком, у которого отобрали любовь».       Германия вовсе не искал любви в Польше, как все успели себе надумать, в том числе и сам Герман. Он искал то чувство безопасности, которого его лишили ещё ребёнком, и поэтому его так заворожил человек, сумевший окружить себя друзьями, доверять другим, смеяться без оглядки и жить так, словно прошлое больше не держало его за горло. И это, возможно, как раз объясняет то, почему он ухватился за поляка как за единственный спасательный круг посреди Тихого океана. В ранние годы Германия остался без семьи, один на один со всем миром, который его презирал, потому что не могли лицезреть Третьего Рейха лично. Последний был готов принять всю ответственность за разразившуюся в Европе Вторую мировую войну, носом не поведя во время речи Израиля на Нюрнбергском трибунале, так ещё и жалуясь, что на отдельном Гаагском трибунале к нему подсадили «не по статусу» Фашистскую Италию и УПА, а не того же Японскую Империю. Стоит же сказать, какое «наследство» оставил Третий Рейх для своего сына, то его самомнение вмиг разбивается об железобетон.       Мог ли Рейх поступить иначе? От такого глупого риторического вопроса у мужчины края губ нервно дрогнули в ухмылке, сдерживая гортанный смех. Он не мог быть «хорошим» Третьим Рейхом — такого персонажа не может существовать, иначе такой жестокой страницы в истории немцев не существовало бы. Такой человек, что только и ждёт повода утереть нос очередному «победобесу» в Берлине во время шествия Бессмертного полка, вряд ли хоть на минуту дольше задумается о гуманизме. Когда-то Рейх уже поднимал эту тему, например, с тем же Австрией, когда только вернулся на родину после развала СССР:       «Мир получил то, что должен был получить. Война всегда заканчивается победителями, побеждёнными, лишь в редких случаях — изнурёнными идиотами по две стороны. Я давно смирился, что останусь в памяти чудовищем… Но единственное, что я просчитал — то, что расплачиваться за это придётся не только мне».       За то, что Третий Рейх обрёк своего сына с самого рождения на такое, не смея противостоять своей же природе Самодержца, он будет до окончания веков просить у него прощения. Ему глубоко всё равно на то, кем считает его мир, что разрушил его семью в первый раз и пытался стереть в пепел во второй, если бы Рейх не проявил в последний момент хитрость. Когда он поднимал эту тему, Пруссия ловко подмечал, что в попытке стать подобным своему деду, он неизбежно повторил действия отца: Германской Империи тоже было стыдно перед своим старшим сыном, а ещё больше — перед отцом. Некрасиво будет сравнивать ситуацию Веймара и Германа, хоть они даже тут могут показаться двумя каплями воды, но вот напоминание Веймару про своего отца никогда даже не могло преподноситься как оскорбление. ГИ не имеет столь яркую биографию как у своего младшего сына, наполненную очень лестными словами на сотни языках, что иногда заставляет Рейха удивляться новым фактам о себе. Однако ни одно слово о нём никогда не должно переноситься на Германа, сколько бы злобы тогда не носил в себе Франция или Польша. Особенно Польша.       — Рейх, ты ещё там? — раздался голос Австро-Венгрии, когда дверь оказалась закрытой.       — Всё в порядке, — ответил тот, встав с пуфа и открыв папе дверь.       — Мы ведь просили не закрывать двери, вдруг приступ начнётся или что-нибудь хуже станет, — с облегчением вздохнул старший, поправляя слегка растрёпанные волосы сына. — Идём обратно в столовую, там нас уже заждался мой тыквенный пирог.       — Я не особо хорошо себя чувствую, чтобы идти на застолье. Прошу немного подождать, но можете начать без меня.       — У тебя давление поднялось? Подташнивает? — эти вопросы от АВ были весьма будничными, учитывая калечное здоровье Рейха после концлагерей и тюрьмы. — Иди к себе тогда, я подойду через пару минут.       — Всё не так плохо, просто хочу уединения, — отмахнулся Рейх и пошёл к лестнице.       Когда тот скрылся у себя в комнате, раздав хлопок дверью, Австро-Венгрия поднялся следом и пошёл в сторону комнаты Германии. Он был уверен, что тот совсем не желает спускаться к семье, что с Австрии перекинется на него. И, как бы там ни было, АВ хочет вытащить его оттуда и хоть как-нибудь смягчить ситуацию, чтобы тому не было страшно хотя бы пойти в ванную. Стало премного легче, когда ручка двери поддалась австрийцу и тот мог войти в спальню без длительных уговоров сквозь замочную скважину. Немец продолжал лежать на кровати, глядя куда-то в потолок с пустыми глазами.       — Герман, что ты лежишь как мертвец? — слабо улыбнулся АВ, подойдя к лежащему внуку. — Ты толком не поел ничего, а я уже подаю пирог. Не заставляй меня долго ждать.       Герман виновато перевёл взгляд на дедушку и тяжело вздохнул, опуская глаза ниже.       — Прости, что испортил твой день, — вполголоса сказал тот. — Я не считаю правильным возвращаться, хотя бы из уважения к…       — Я не помру завтра, поэтому не велика беда, — поставил руки в боки старший. — Меньше всего хочу, чтобы ты тут подолгу убивался из-за Польши. Недосказанность сильнее терзает нас и тебя заодно, поэтому спускайся.       Именинник не терпит возражений в свою сторону, хотя с Австро-Венгрией в этом доме мало кто хочет спорить, если это не Пруссия. Германии пришлось встать с ощущением, что он добровольно идёт на Голгофу, ибо тяжесть на плечах можно списать на собственный хрест. АВ быстрее него спустился в столовую, пока младший считал свои шаги. Продолжать портить праздник Герман не желал из уважения к тому, кто хотя бы не вломился к нему как разъярённый бык и не устроил на месте допрос. А вот те, кто желал это сделать полчаса назад, сейчас как раз сидели за столом. Там же сидел и Венгрия, что давно начал есть свой кусок пирога, а также Австрия, на которого глядел весь стол до тех пор, пока Германия наконец не явился на свет.       — О, вернулся самец, — с едкой ухмылкой сказал Пруссия, непринуждённо сидевший вполоборота за столом. — Садись, пугливый ты наш.       Это было намного лучше, чем если Германия последовал к своему месту под зловещую тишину со стороны ГИ с его пожирающим взглядом. Кажется, что пруссак специально сел на место Рейха, чтобы у Германской Империи не было возможности придушить внука. Когда младший сел, Австро-Венгрия преподнёс ему пирог, хотя самым аппетитными на сегодня будет Герман.       — А теперь оправдывайся, — сказал Пруссия, без грамма совести отполовинил кусочек пирога из тарелки правнука. — Я уже полчаса ломаю голову над одной вещью. Какого чёрта именно Польша?       Герман устало поднял взгляд на прадеда, моментом поглядев на сидящих во внимании ГИ и Веймара рядом.       — Не знаю.       — Нет, так не пойдёт, — повёл вилкой пруссак. — Я спрашиваю не про любовь вообще. В Европе две сотни государств, и среди них есть спокойнее, красивее, умнее… Да хоть Италия, чтоб его. Почему именно этот ходячий источник дипломатических скандалов?       — Пруссия, — с укором произнёс Австро-Венгрия.       — Нет, дай договорить, — махнул рукой старший. — Мне ведь действительно интересно. Ты ведь не мальчишка, чтобы влюбляться из-за красивых глаз.       — Но он привлекательный парень, кто ведь знает вкусы молодёжи, — пожал плечами Веймар.       — Ой, ты бы и его…       — Пруссия! — уже не сдержался АВ, чтобы Пруссия не говорил лишние непотребства за столом.       — Господи, чего так орать? — нахмурился Пруссия. — Так ты будешь отвечать, Герман, или потихоньку в Польшу превращаешься и становишься хлюпиком?       — Пока вы не заговорили про доверие… поверьте, что об этом не так просто говорить, — даже Австрия удивляется такому тону голоса Германии, словно к нему приставили дуло пистолета к виску. Он подбирал каждое слово, но даже самые несчастные миллисекунды пауз между ними были слишком заметны.       — Ой, как же ты страдаешь, — закатил глаза Пруссия. — Самым трудным было твоему деду говорить мне о том, что от него АВи беременный, а он ведь и кузен ему, и мне племянник – с такой фортуной хоть в казино иди. А твой Польша это так, юношеское баловство.       — Я бы не сказал, что это баловство, — влез Австрийская Империя. — Судя по тому, что Австрия нам сказал о том, как там Герман бегает и исполняет все прихоти поляка, то это «баловство» вам не по карману. Не хватало, чтобы это не отразилось на политике ЕС, а то скоро будут требовать компенсации у Австрии за 1795 год.       — Ой, вот на Германию накинулись, а про этих двух молчим, — развернулся Пруссия к Австрии и Венгрии. — Ладно, если Австри покрывает Германа, но вот Вен — загадка Трансильвании. Ты-то как так просчитался?       — Ко мне ещё одни претензии предъявляются? — возмутился младший венгр с пирогом во рту. — Я не несу ответственности за их побегушки друг за другом и друг от друга. Если Польшу всё устраивает, то я не буду за шкирку его тащить оттуда, но Германии нельзя зазнаваться. К тому же, что как раз подметил Австрия, ваш любимый сынок сам организовал и квартиру, и собаку, и зарплату, а от себя добавлю ещё про взбучку Эстонии.       — И что же Австрия ещё рассказал? — приглушённо спросил Германия, глядя вниз, но с укором кидая взгляды в сторону австрийца.       — Теперь ты ставишь нам вопросы? — вступил в разговор теперь Германская Империя, чего Герман меньше всего хотел. — Тогда ответь сначала на мой.       ГИ всё больше походил на пороховую бочку, чей фитиль кидается искрами прямо Герману в лицо.       — Почему именно Польша?       — Я уже ответил.       — Нет, — спокойно перебил ГИ. — Ты сказал, что не знаешь, а это не ответ.       За столом вновь повисла тишина, где и Венгрия перестал стучать вилкой по уже пустой тарелке.       — Хорошо, — Германия сделал глубокий вдох, откинувшись на спинку стула, но на самом деле вжавшись в него. — Сначала я уважал его как сотрудника.       — Эту предысторию мы уже слышали, — махнул рукой Пруссия. — Давай к делу.       — После распада Союза Польша очень быстро поднял страну. Мне было интересно наблюдать за ним… Потом я стал чаще обращать внимание, как он работает с другими.       — И что же ты там такого увидел? — спросил Веймар, подперев щёку.       — Он… не боялся Самодержцев, от слова совсем.       Германская Империя слегка нахмурился такому ответу.       — Объясни.       — Он легко сходился с другими государствами: ссорился с ними, спорил, потом через неделю снова сидел с ними за одним столом. Он мог накричать на Чехию, а вечером уже смеяться вместе с ним с какой-то глупости. Мог ругаться с Венгрией, а потом спокойно поехать с ним в лесную гущу на незаконную рыбалку.       Это заставило Венгрию довольно вскинуть бровями, параллельно доедая свой пирог.       — Для него это было вполне естественно, — продолжил Германия. — Он никого не держал на расстоянии.       — А ты держал? — неожиданно спросил Веймар.       Германия на этот вопрос безрадостно усмехнулся.       — Всех, — ответил младший немец, скрестив руки на груди.       — Даже нас, — тихо добавил Австрия.       — Да, — опустил голову тот. — Он доверял людям так, будто никто никогда не мог причинить ему боль, хотя его жизнь была ничуть не легче моей. Я… не понимал, как такое возможно.       Теперь замолкли все, включая разговорчивого Пруссию, что всё это время внимательно вслушивался.       — И ты решил, что если будешь рядом с ним, то однажды тоже научишься? — спросил Германская Империя.       — Наверное, — ответил Герман спустя время, долго глядя на тарелку.       — «Наверное» меня не устраивает.       — Да.       — Уже лучше, — кивнул ГИ.       После этого Пруссия задумчиво почесал затылок и, уже не притрагиваясь в пирогу, молча вертел вилку в пальцах.       — Знаешь, — неожиданно произнёс Пруссия. — Когда твой отец только появился на свет, мы все прекрасно понимали, что ему придётся тяжело. Это не как с тобой было, или с твоими дядями: мы примерно понимали их будущее, как-то строили на них планы, готовили и их, и себя к любому сценарию. А вот наш великий Рейх… был просто Германией-младшим. Он всегда плыл по течению, а мы за ним и уследить не могли. Сыт, здоров, особо не высовывается – этот ребёнок был мечтой любой матери, если бы не эта каракуля на пол лица. Один Веймар вспомнил, что его младший брат, между прочим, будущий Самодержец.       Никто не захотел прерывать Пруссию, вместе с ним начиная вспоминать былой век и молодого Рейха, что в начале 1920-х думал только об искусстве да философии. Он был одним из самых мечтательных в семье, вечно погрязший в своём бескрайнем воображении, которое мог выразить на холсте. Ему не уделяли столько внимания, как первым трём детям, провозгласивших главными наследниками двух, а то и трёх государств. Вроде бы у него было свободы больше за всех, но мысли копились в его голове не просто так — ни у кого не было лишнего времени, чтобы послушать его. Разве что Австрия чаще всех находил возможность побыть с братом, считая отдыхом времяпровождение с ним. Австро-Венгрия был занят так же как и Германская Империя, но оба никогда не заставляли младшего сына усомниться в меньшей любви к нему.       — Сначала все думали, что из него выйдет ещё один немецкий мальчишка: вспыльчивый, упрямый, слишком гордый, но ничего особенного. Потом республика Веймара посыпалась, люди стали меняться, сами улицы стали меняться… а вместе с ними менялся и он, будто кто-то год за годом подменял нам ребёнка. И самое мерзкое было в том, что остановить это никто уже не мог.       За столом никто не произнёс ни слова. За Веймара в этом плане никто ничего не говорил — он был занят своими государственными делами, помогая брату получить банальное высшее образование, но не таща его насильно в Рейхстаг. Из-за того же был глубоко увязан в работе и Австрия, годами не посещая семейные вечера. Германская Империя, не отошедший от огромного позора перед Европой и семьёй, только набрался сил простить Австро-Венгрию за дело Сикста. Пруссия же был отделён от остальной семьи польским коридором, хоть это не было преградой взять билет на поезд и приезжать к семье, но из-за нахлынувшей депрессии своего сына и тяжёлой ситуацией у с вашего внука он не видел особых причин уходить от собственных обязательств перед регионом. В том числе и будущий Третий Рейх не был причиной, в следствии чего за ним некому было уследить.       — Сколько Рейх мне этим уши прожжужал, не представляешь… — горько усмехнулся Пруссия, скрыв это за хриплым смешком. — Никто из нас не выбирал быть «хорошим» или «плохим» Самодержцем, в том числе твой отец. Все мы родились, не зная следующего дня, и большинство выдающихся политиков мы начали воспринимать всерьёз, в худшем случае, после их смерти. Не скажу, конечно, хах, что Рейх после смерти нацисткой банды прям восхищаться ими стал, да и при их жизни он держал тебя как можно дальше от них. И, тем не менее, он был их Самодержцем, каким бы хорошим тихим мальчиком он ни был в детстве.       Пруссия оглянул стол, видя, как некоторые с недоумением смотрели в его сторону. Разве что двум венграм было, как всегда, всё равно на очередной монолог пруссака. Эти моменты стоит ценить, ибо тот очень редко позволяет себе вернуть образ мудрого немца, которого не воспринимает всерьёз лишь Австрийская Империя.       — Поэтому, когда ты родился… не могу отвечать за всех, но я беспокоился о тебе по другой причине. Не потому, что я или кто-то ещё боялся, что ты станешь похожим на отца, вовсе нет – ты никогда на него не был похож, — Пруссия ненадолго замолчал, дождавшись, когда от любопытства Германия вновь поднимет на него глаза. — Мы боялись того, что тебе придётся жить после него.       Когда Третий Рейх развязал войну против Польши, Франции и ряда других европейских стран, среди всей его семьи только Пруссия с огромным скепсисом ставился к методам ведения войны и политики. Он признавал успехи своего внука, который смог впервые за долгое время подчинить себе практически всю Европу, но, по мнению Пруссии, стержень этой власти изначально был ржавым. Пруссия никак не мог вмешаться из-за того, что в ответственный момент растерялся, не желая вмешивать старые методы политики в совершенно чужое для него время, да и его бы не послушали. Уже после начала немецко-советской войны сомнения начали возникать и у Германской Империи, ибо излишняя самоуверенность Рейха и отрешённость Самодержца от генералитета Вермахта (то, что ГИ считал настоящими ВС) в пользу руководства СС напоминали старшему давно прошедший сценарий Великой войны. Причём ГИ в годы своего правления делал уклон доверия и эдакого попечительства как раз на генералитет, в любимом стиле своего отца, которого с иронией называли не Самодержцем, а Армией, которой дали корону. Третий Рейх же выбрал иной путь, ибо по своему же характеру не был настоящим солдатом, как все остальные немцы в семье.       Переломный момент настал в 1942 г. из-за полного провала блицкрига — вот тогда Германская Империя почувствовал дежавю по войне на истощение. До Рейха это дошло уже позже, в 1943 г. после провала битвы за Сталинград и ряда битв в Северной Африке. И вместо того, чтобы фанатически верить в сюрреалистичный «второй шанс» на разворот событий, тот подумал о своём сыне, в котором он всё меньше переставал видеть «идеальную» будущую Германию.       — Я понимал опасения Рейха по твоему поводу, — теперь за столом помрачнел и Пруссия. — Всё, что он натворил, не снимает с него ответственности, однако он проявил необыкновенную как для Самодержца здравую рассудительность, когда решил, без всяких приукрашиваний с моей стороны, спасти тебя. Попал бы ты в руки Франции, тот, несмотря сейчас на его милое личико, шкуру с тебя содрал, а Британия со своим «Немыслимым» пустил бы пятнадцатилетнего тебя на фарш. И ведь нужно было твоему переступить через себя, чтобы отдать тебя Соединённым Штатам – с ним тебе реально повезло, я ему руку пожал бы.       — Ты слишком грязный для его кожи, — бросил Австрийская Империя, не глядя на брата.       — Я поберегу красочные эпитеты к твоей коже из уважения к Герману, — на словах Пруссии его старший внук обидчиво хмыкнул. — Даже тогда, когда мне и всей твоей семье разрешалось наблюдать за тобой на сумасшедшей дистанции, я думал, что самая большая беда для тебя будет политикой. Мы волновались о том, как тебе будет трудно ездить на международные саммиты с клеймом врага всей Европы без всякой поддержки; придётся терпеть извечные обвинения и ужасные попытки задеть твою гордость, и что тебе придётся десятилетиями возвращать Германии авторитет. Но, чёрт возьми… я и представить не мог, что это закончится вот так.       Это был жирный намёк на Польшу.       — Это не из-за Европы.       Пруссия изумлённо поднял бровь, когда его монологу, к которому он впервые за долгое время приложил особые силы, резко возразил… Австрия.       — Конечно, доля европейских стран тут значимая, но не основная, — продолжил австриец. — Вы все сейчас рассуждаете так, будто проблема в том, что Германа всю жизнь ненавидели. Вы забываете одну очень важную вещь: в сорок четвёртого году этот ребёнок никогда не был один.       Всё внимание упало на того человека, который после 1945 г. был единственным, кто мог чаще всех видеть Германию и официально встречаться с ним во время дипломатических встреч. Естественно, австрийцу часто вставляли палки в колёса что в Европе, что при помощи ООН, под надзором которого находилась вся германская семья «во избежание влияния на юного Самодержца».       — У него было прекрасное детство: его носили на руках все, кому не лень, за него спорили, кому первому взять его на прогулку. Всё доходило до того, что уже и мой брат начал ревновать своего сына ко всем остальным. Его дедушка Австро-Венгрия постоянно таскал его по музеям и двум странам, дед Германская Империя с прадедом Пруссией бесконечно рассказывали былую историю Германии, а конкретно вы, Пруссия, вообще испортил ребёнку чувство юмора. Даже Веймар иногда возился с племянником, хотя делал вид, будто это случайность.       Многих за столом нахлынули воспоминания детства Германа, где даже они, будучи давно взрослыми, считали те дни с ним одними с ярчайших. ГИ и АВ давно не были правящими Самодержцами, будучи без раздающего чувства государственного долга — они были свободными дедушками, которые всегда имели лишние дни в календаре для внука. Для Веймара и Австрии их племянник был лёгкой разрядкой между работой, хотя старший из них всегда держал некоторую дистанцию. Пруссия в принципе редко навещал свою семью в те годы, но маленький Германия к нему летел словно на крыльях, напоминая ему всех остальных немцев, когда те были невинными малышами. Самодержцы живут вечно, но такими же взрослыми угрюмыми дядями они будут до окончания времён и никогда не вернуться в тот малый возраст, когда их волновали только сломанные игрушки.       — Герман рос с абсолютной уверенностью, что семья никуда не исчезнет. Если ему станет страшно, он может прибежать к любому из нас – для ребёнка это было естественно, — Австрия тяжело вздохнул, а его голос стал заметно тише. — А потом наступил сорок четвёртый год. Ради его же безопасности его пришлось увезти к Швейцарии, потом — в Соединённые Штаты. Мы все понимали, почему так было нужно, но вместе с этим мы оставили пятнадцатилетнего мальчишку одного. Представьте себе пятнадцатилетнего подростка, который вдруг понимает, что больше не может спрятаться ни за чью спину. Он теперь не Герман, как его ласково называли в семье, и уже не будущая Германия, которая когда-то да появится на карте, пока сейчас он может заниматься чем хочет. Его железной рукой ударили под дых и заявили, что он – Германия, причём совсем не та, о которой ему рассказывали раньше. Ему еле исполнилось девятнадцать лет, а ему в руки переложили разрушенное государство, облегчив ему задачу тем, что из пяти зон оккупаций сделали две, где так называемая ГДР вообще не являлась его территорией. В страну хлынули миллионы немецких беженцев из Восточной Европы и прибыли в руины городов, охваченных болезнями и гуманитарной катастрофой, демонтажем промышленности и заставляли проводить своими руками демократизацию, к которой он банально не был приучен. Коллапс в стране был остановлен только вмешательством других стран, и при этом Германия остался должником всей Европы.       Австрия заново осмотрел стол, не видя заинтересованности только в рядом сидящем Венгрии.       — И знаете, что он сделал? — спросил австриец, не дожидаясь ответа. — Он выжил так, как умел. Он перестал быть ребёнком за несколько месяцев, научился никогда не показывать страх, никогда не жаловаться и, я подчеркну, никогда не просить помощи – я даже не посчитаю за просьбу соглашения с рядом стран о наборе гастарбайтеров для пополнения рабочих мест дико растущей экономики. Уже в начале 60-х США, который возглавлял целый лагерь Холодной войны, сам начал просить у нас финансовой помощи, а затем о Германии слышали в Африке, Азии и Америке как о новом их банкире. Я даже вспомню слова своего отца, что тот увидел в своём внуке самого себя времён «железного Самодержца», полностью посвящённого в политику и лишившегося людских бренных забот. Но я что тогда, что сейчас поправлю его: с моим отцом всегда рядом был дед, а у Германии – никого.       Иногда во время речи Австрии взгляды падали в сторону Германа, что давно вырос и достаточно возмужал как Самодержец. Его дядя был прав в том, что младший немец изменялся очень быстро, и это было заметно внешне. Из скромного паренька, что испуганно метался глазами по фотографиям разрушенных промышленных городов вроде Дюссельдорфа и Дрездена, тот постепенно набивал себе резкие грубые черты что на лице, что в поведении. Детская растерянность исчезла удивительно быстро, уступив место, по правде говоря, постоянному стрессу и настороженности, которые не давали право проявлять слабость. Если в первые годы после войны Герман ещё позволял себе искать поддержки у окружающих (например, США), то спустя десятилетие он уже сам стал тем, к кому обращались за ответами. Вместе с экономическим подъёмом Федеративной Республики менялся и её Самодержец: работа постепенно перестала быть для него государственной обязанностью — она превратилась в смысл существования. Чем больше становилось дел, тем меньше оставалось пространства для собственных мыслей, а потому Германия всё реже позволял себе останавливаться. Но от этого у него не пропадало желание воссоединиться с семьёй, право встречаться с которой он десятилетиями выбивал от ООН. Это послужило огромной мотивацией, что, скорее всего, повлияла на его «экономическое чудо» на очень ранних строках.       Со временем он стал требовательным до жестокости прежде всего к самому себе. Ошибки перестали восприниматься как естественная часть работы, превращаясь в личное оскорбление, на которое следовало немедленно дать ответ. Он мог вспылить на подчинённых или иностранных коллег, однако спустя несколько минут уже возвращался к обсуждению так, будто ничего не произошло или так надо было. В принципе, он отвечал практически так же, как к нему относились Самодержцы. Холерический темперамент лишь придавал его словам остроту, тогда как сами решения почти всегда оставались холодными и выверенными — из-за этого люди не могли к нему прикапываться, особенно когда всё работало.       Европа быстро привыкла видеть в нём именно такого Германию: сурового, дисциплинированного, педантичного до раздражения и удивительно работоспособного. Германия появлялся на переговорах подготовленным лучше большинства присутствующих многовековых Самодержцев, помнил мельчайшие детали обсуждений многолетней давности, редко позволял эмоциям вмешиваться в государственные решения и почти никогда не нарушал собственных обещаний. Даже те, кто терпеть не мог немцев, были вынуждены признавать, что если Германия дал слово, то, скорее всего, выполнит его. Его использовал в том числе и Франция, когда возникали раннее конфликты с Британией на фоне их долгого развода, а теперь вынужден с ним считаться как с равным себе европейским государством. Когда страны поддавались своей человеческой природе, высказывая немцу что ненависть, что уважение или интерес, на их фоне Германия был настоящим примером Самодержца, идеальным воплощением государства.       Был ли Герман от этого счастлив? Получал ли он удовольствие от того, что стал одним из самых влиятельных Самодержцев Европы, способным одним телефонным разговором изменить экономическую политику целого континента? Безусловно, Германия никогда не скрывал, что любит свою работу: ему нравилось чувствовать ответственность за судьбу миллионов людей и видеть, как принятые им решения спустя не десятки, а за годы превращаются в новые заводы, автомагистрали и научные центры. Парадокс его жизни заключался в том, что рядом с ним постоянно находились тысячи людей: министры, дипломаты, президенты, канцлеры, главы корпораций, Самодержцы. Его ежедневно слушают миллионы, ему доверили почти что всю Европу, его уважают и боятся одновременно, однако за все эти годы так и не нашлось человека, перед которым он мог бы перестать быть Германией. Поэтому Герман был одинок.       — Самодержец не может быть роботом, и мы не настоящие бесчувственные ангелы: у Франции и Британии большая семья, у Польши – самая преданная и сплочённая, Скандинавия тысячелетиями не отворачивается друг от друга, а такие как Испания и Португалия плюются на своё прошлое и обручаются на глазах всего мира. Им просто захотелось, так же как и Финляндии и Эстонии, не имея под этим ни многовековую вражду, ни личностную крепкую дружбу – два месяца было им хорошо и решили, что почему бы и не продолжить это более официозно. Живут как люди и ведут себя так же глупо, и это не мешает им быть Самодержцами. Мои родители тоже наплевали на установки общества и создали поистине крепкую семью, что сейчас разделяет со мной трапезу. А Германия к этому не может привыкнуть, особенно когда мы оба записались на эту программу по «налаживанию отношений» между странами-членами Евросоюза. Прям настаивали, чтобы Герман попробовал найти контакт с остальными европейцами.       — Нашёл же ведь, — буркнул Венгрия, отпив немного вина.       — Да, Вен, нашёл, — угрюмо глянул на близнеца Австрия.       Германия некоторое время смотрел в стол, не имея возможности возразить словам родственников. Каждый из них был прав, и поправлять кого-то за каждую мелочь он не имел ни сил, ни желания. Не один год он намеренно избегал мысли, что когда-то ему предстоит признаться в чувствах перед семьёй, но он не хотел думать над тем, как это сделать. И сейчас, когда всё вылилось в самый неудобный момент, он хочет снова закрыться в комнате и попытаться уснуть. В этом он прямо как его отец.       — Я не влюбился в Польшу потому, что хотел вернуть Германии доброе имя, и не потому, что хотел через него решить свои проблемы, — младший немец слабо покачал головой. — Я действительно люблю его. Да, сначала меня привлекло то, каким он был рядом с другими: его лёгкость, способность быстро сходиться с людьми, умение ссориться, а потом снова садиться с ними за один стол для обсуждение какой-то подростковой видеоигры, пока встречи с ним ждёт МВД. Я видел в нём то, чего мне самому не хватало, и это правда, но более того – я чувствовал себя рядом с ним скорее растерянным, чем в полном комфорте. С остальными он мог проявить свой характер, а со мной он смирно становился как натянутая струна, чтобы не обрести реальные проблемы. За его грубостью я сразу же видел попытку скрыть свой страх, который раньше он передо мной либо обнажал, либо делал это случайно. Стоило мне пойти на уступки ему и войти в самую малость доверия к нему… и я прозрел. Мне казалось странным, что человек с таким характером способен так легко подпускать к себе других. Я долго искал в этом расчёт, лицемерие или обычную дипломатическую выгоду, но ничего не находил. Он просто… жил. Ошибался, мирился, снова ошибался и снова мирился. Для него близость с людьми никогда не была слабостью… Да и мне нравилось как он раздражает меня до невозможности и спорит со мной из принципа, порой демонстративно не соглашаясь тогда, когда понимал, что я прав. Но знаете… именно этим он и отличался от остальных он никогда не пытался заслужить моё расположение, не пытался мне понравиться или сказать, что я веду себя как последний идиот. Поля же сначала говорил, а уже потом вспоминал, кто перед ним сидит.       За столом повисла тишина, а Германия прикрыл глаза и впервые за весь разговор позволил себе слабо улыбнуться.       — Красиво стелишь, — неожиданно произнёс Венгрия, поставив бокал на стол. — Даже слишком красиво. Я даже готов поверить, что ты сейчас ни разу не соврал. Только знаешь, Герман… меня совершенно не интересует, почему именно ты его полюбил.       Теперь за столом повисло напряжение, создаваемое зрительным контактом между «любимыми» дядей и племянником, с которого спала улыбка.       — Меня интересует другое. Почему с тех пор, как ты появился в его жизни… Польша стал совсем другим человеком?       Теперь нервно перебирать пальцами стал Австрия, но после последнего вопроса венгра он резко замер.       — Раньше он тоже был идиотом, — продолжил Венгрия. — Довольно упрямым идиотом, шумным, вечно лез не туда, куда надо. Мы с Чехией и Словакией постоянно хотели придержать его, а то малый натворит беды себе и нам. Но он, как ты сам сказал, был живым. Он смеялся так, что его слышал весь этаж Европарламента. Мог в три часа ночи позвонить мне только потому, что нашёл какую-то дурацкую новость про россию. Постоянно тащил нас с Чехией и Словакией в походы, на рыбалку, однажды вообще потребовал меня разрешить поход в Карпаты, ибо его отец не позволяет поехать в украинский Буковель. Польша постоянно куда-то рвался, пытаясь натянуть жизнь на свой хер.       От такого сравнения за столом Австро-Венгрия поперхнулся вином.       — А теперь? — Венгрия прожигал взглядом своего племянника. — Теперь он всё чаще молчит, улыбается гораздо реже, вся юношеская резвость пропала словно по щелчку пальца. Если раньше домой его было невозможно загнать, то теперь он будто всё время торопится обратно. И, напомни-ка мне, куда же? К тебе.       Последние два слова прозвучали почти как обвинение и заставили всех вспомнить о том, с чего именно начал Венгрия сегодняшние празднование.       — И знаешь, что самое мерзкое? — сузил глаза венгр. — Он ведь постоянно на тебя жалуется. Каждый раз одно и то же: «Ой, блять, Герман опять строчит…», «Герман опять заставил меня…», «Германия опять решил за меня…», «Германия опять...», Герман-Герман-Герман, мать твою! И после всего этого он всё равно возвращается в вашу квартиру. Вот этого я никак понять не могу.       Австрия хотел что-то сказать, но венгр поднял ладонь.       — Нет, дай договорю. Может быть, ты действительно его любишь, возможно, даже сильнее, чем кого-либо в своей жизни. Но любовь, Герман… она почему-то сделала его несчастнее. Почему он живёт с тобой и одновременно ищет любой повод уйти из квартиры? Почему он говорит о тебе так, будто ненавидит, но всё равно возвращается? Объясни мне это. Потому что я, как его друг, этого не понимаю.       Германия долго смотрел перед собой, подбирая слова, которые не должны прозвучать как оправдание. Если Венгрия во что-то и может поверить или найти какой-то другой смысл слов, то Пруссия, что изучает явно не полусъеденный пирог Германа, явно заметит недосказанность в его словах. И ведь немцам сейчас премного более интереснее, что у Германии происходит, чем венгру. Австрия хочет вмешаться в разговор, но его заткнули, и заставят помолчать ещё и другие родственники.       — Каждый человек меняет тех, кто становится ему близок, — продолжил Германия. — Я тоже изменился рядом с ним, и он изменился рядом со мной, но чтобы говорить, что в нём что-то сломалось…       — Ты это сказал, а не я, — поймал того на слове Венгрия, тыкая в его сторону вилкой.       — Я не стану скрывать или как-то иначе называть такие вещи, меня действительно колышет то, что Поля изменился. И мне не по себе, что я стал катализатором… Честно, я не знаю, в каком месте он оказался настолько мягким человеком, чтобы что-то из моих действий так сильно ударило по нему.       Венгрия хотел было ответить, но неожиданно вмешался Германская Империя.       — Подожди, — ГИ всё это время молчал, но теперь смотрел на внука совсем иначе. — То, что ты чувствуешь перед поляком чувство вины, это я давно понял, можно сказать, догадался с полуслова. Теперь это звучит более явно. Не хочу вновь наступать на те же грабли, что произошли днём, поэтому спрошу у тебя: что у вас случилось?       Австрия прикрыл глаза, что аж веки задрожали. Германия сейчас находится в одном неосторожном слове от того, чтобы выдать то, что он с Австрией скрывал целый год. Даже если не признаться прямо и попытаться дальше завуалировать, то Венгрия начнёт дальше атаковать их неудобными фактами, пока все остальные помогают венгру уличить младшего во лжи.       — А я, признаться, вообще ничего не понимаю, — неожиданно вмешался Венгерское Королевство, до этого молча наблюдавший за перепалкой. Он следом поставил бокал на стол и внимательно посмотрел на Германию. — Хорошо, допустим, ты его действительно любишь и Вен ошибается в чем-то. Но тогда объясни мне одну вещь: это взаимно со стороны Польши или нет. Потому что всё это выглядит странно. Если Польша тебя любит, тогда почему ведёт себя так, будто готов тебя придушить? Если не любит — какого чёрта он вообще продолжает жить с тобой? Он же взрослый Самодержец, а не студент без гроша в карман и может купить квартиру хоть завтра, снять дом, квартиру, может вообще к Венгрии переехать, если уж настолько всё плохо. Его ведь никто цепями к батарее не приковал же.       На слова дедушки Венгрия пожал плечами, хотя понимал, что он — так себе сосед, любящий больше потратиться на клининг, чем взять в руки тряпку.       — Я ещё понимаю человеческие семьи: дети, имущество, разводы, совместный бизнес, но вы же Самодержцы, — продолжал рассуждать ВК. — У вас нет подобных обязательств. Польша, насколько мне известно, не беременный от тебя, чтобы быть навеки связанным с тобой. Так почему он остаётся?       В этот момент Веймар может почти машинально ухмыльнуться и, облокотившись рукой об стол, наклонился в бок, чтобы разглядеть получше племянника.       — Не знаю, как вам, а мне кажется, что наш младшенький явно что-то недоговаривает, — лениво протянул Веймар. — Причём настолько сильно, что вся эта история начинает звучать подозрительно. Люди не живут вместе просто потому, что один другого раздражает, особенно если один из них каждый день жалуется на второго.       — Я тоже с этим согласен, — поддержал Пруссия, повернув голову на правнука. — Ты что-то натворил.       Сейчас какой-нибудь австриец за этим столом готов будет ухватиться за ткань скатерти и свалить все блюда на Венгрию, чтобы все отцепились от Германии. Однако на помощь ментальному здоровью Австрии пришёл тот, от которого он ожидал помощи разве что в кошмарах.       В столовую неспеша вошёл Третий Рейх, чьё появление не все сразу заметили, пока не подняли голову или не развернулись назад. Тот по-прежнему выглядел уставшим, хоть такое состояние было вполне обыденным. Если приглядеться, то Рейх выглядел чуть более здоровее, чем часами назад.       — Судя по вашим лицам, я пропустил самое интересное, — сказал тот, быстро оглядев стол и пошёл к холодильнику за водой.       — Ты самое интересное прервал, — надул губы Веймар, вернувшись к своей тарелке.       — Ты уверен, что тебе уже лучше? — обеспокоенно спросил Австро-Венгрия, которому так же, как и Австрии, не нравилось напряжение за столом.       — Насколько это возможно, — вяло ответил Рейх, взяв бутылку минералки. — И что я вам испортил?       — Разговор о любви твоего сына, — ответил Пруссия.       — Это я уже понял, — закатил глаза тот и продолжил стоять около кухонных тумб.       — Нет, в данный момент мы пытаемся понять две вещи: почему Польша всё ещё живёт с ним под одной крышей и что Герман сделал, что довёл поляка до депрессии, — уточнил пруссак.       — Довёл поляка? — изогнул бровь Рейх.       Некоторое время он изучал спину своего притихшего сына, которому не хватало в данный момент терзающего взгляда отца. Позади себя вскоре послышались небольшие шаги, после чего Рейх похлопал того по спине.       — Горжусь тобой, — сказал Третий Рейх, после чего Пруссия залился диким смехом на всю столовую.       Атмосфера поменялась за считанные секунды, дав Австрии незаметно смягчиться в лице.       — Это было хорошо! — сквозь смех вымолвил Пруссия.       — С каких пор вас начало волновать благополучие Польши? — спросил Рейх, отпив немного воды. — Он бы наверняка расплакался от такой заботы, особенно со стороны Пруссии.       — Пф, не дождётся, — фыркнул Пруссия и скрестил руки.       — От этого не менее любопытно становится, — пожал плечами Веймар.       — Если Венгрии так интересно, что натворил Германия, то пусть задаст себе вопрос, почему Польша сам ему настолько не доверяет, что аж боится сказать своему «лучшему другу» об этом, — сказал Рейх то, что всё это время было на языке у Австрии и Германии.       — Ты сейчас серьёзно? — заметно помрачнел Венгрия.       — Абсолютно, — спокойно ответил Рейх, паралельно наклонившись, чтобы отрезать себе кусок пирога на тарелку. — Ты называешь себя его лучшим другом. Тогда почему обо всём, что происходит между ними, узнаёшь по обрывкам жалоб? Если человек скрывает что-то даже от самых близких друзей, значит, причина намного сложнее, чем вам сейчас хочется думать.       — Или настолько неприятна, что он не хочет её произносить вслух, — задумчиво постучал пальцами по столу Веймар.       — Возможно, — вздохнул его младший брат, что было обычной реакцией на любое слово из уст Веймара. — Если Польша до сих пор сам ничего не рассказал, значит, он считает, что пока не должен. И мне кажется довольно странным пытаться вытащить его историю из моего сына.       Если бы Австрия пришёл в себя более вовремя, он бы сам взял нож и дал Рейху такой идеальный кусок пирога, которого даже у Австро-Венгрии нет. Но пока Рейх отошёл, чтобы достать себе вилку, Пруссия не думал отступать.       — И всё-таки, что между вами произошло? Неужели нельзя объяснить это нормально?       Герман несколько секунд молчал, сжав вилку так сильно, что побелели костяшки пальцев. Его это начало выводить из себя, что вновь заставило Австрию облиться потом уже в который раз за день.       — Однажды он напился, — сказал тот, сделав паузу.       — Предсказуемо, и что? — кивнул пруссак.       — И полез на меня, — продолжил Герман, переместив взгляд на Венгрию.       — В каком смысле? — напрягся венгр.       — Засосался со мной, — твёрдо ответил немец.       Со звоном на кафельный пол посыпались вилки, которые Рейх только что взял в руку. Все развернулись к нему, видя раскиданные вилки возле ног Рейха, который, кидая шёпотом всякую брань, наклонился и собрал упавшие приборы.       — Не верю, — недоверчиво фыркнул Вен.       — Это уже не моя проблема, — позволил самодовольную ухмылку немец.       — Ещё как твоя! — резко повысил голос венгр. — Потому что я этого идиота знаю почти всю жизнь. Он может нажраться до состояния мебели, подраться с половиной бара, полезть ночью купаться в Дунай, но чтобы добровольно полез целоваться с тобой… Нет, совсем не сходится.       — Вен, — устало потёр переносицу младший немец. — Ты сам постоянно говоришь, что Польша сначала делает, потом думает.       — Это не одно и то же! — возмутился тот.       — Именно это и произошло, — настаивал на своём Германия. — Он тогда сам не понимал, чего хотел, а потом ему стало стыдно.       — Поэтому он теперь тебя ненавидит, что горло перегрызть ночью хочет?       — Скорее самого себя за тот вечер… и не только за тот случай. Вся эта неопределенность в своих чувствах и намерениях в перемешку с ответственностью могут терзать не один день, а годами.       Австрия едва заметно прикрыл глаза. Каждое слово Германии звучало достаточно убедительно для остальных, но для австрийца это была почти невыносимая смесь правды и лжи.       — Бред какой-то... — пробормотал Венгрия. — Если человеку настолько противно, он просто уходит.       — Не всегда, — внезапно произнёс Рейх, вымывая каждую упавшую вилку.— Люди вообще редко ведут себя логично после событий, которых сами не могут принять.       Теперь Австрия с изумлением раскрыл глаза, глядя на неуклюжего брата возле раковины. Тот понятия не имеет, что на самом деле натворил его сын и что происходит с Польшей на самом деле, но Рейх так чётко попадает в правду, что австриец хочет убиться головой об свою тарелку.       — Вы наконец закончили рыться в чужом белье и соизволите мне провести мой праздник так, как я хочу? — раздражённо спросил Австро-Венгрия. — Вы и раньше не умели на такие темы вести диалоги, и сейчас не делайте отчаянную попытку.       Все замолчали, пока Третий Рейх домывал всю посуду заодно, но тишина была слишком неловкой.       — Хреновая у вас молодёжь, — наконец проворчал Пруссия. — Один целуется по пьяни, второй потом полгода философствует вместо того, чтобы дать ему подзатыльник. Мы в ваши годы проще жили.       — Ты в наши годы две войны закончить успел и начать новую, против Вены, — сухо заметил Германская Империя.       — Потому и говорю, что проще, — помимо Пруссии за столом послышалось несколько тихих смешков.       За столом вновь зазвенели вилки о тарелки, пока ГИ и со своим отцом начали вспоминать давно минувшие страницы немецкой истории. Австро-Венгрия с облегчением подливал гостям вино, отчаянно пытаясь вернуть этот вечер к тому празднику, которым он должен был быть с самого начала.       Венгрия сидел, упрямо уставившись в почти пустой бокал. Он по-прежнему не доверял Германии и был убеждён, что вина за всё произошедшее висит исключительно на немце, что продолжает свысока глядеть на попытки Венгрии обрести справедливость. Однако теперь в привычной картине появилась трещина: если ли хотя бы часть слов Германа была правдой, то выходило, что его лучший друг скрывал от него куда больше, чем он был готов признать. Со стороны немца можно услышать много филигранно поданной лжи, которой с радостью поверят его глупые родственники с одной извилиной мозга на весь род. Венгрия не хочет идти по их пути, не имея сомнений в невиновности Польши в плане отношений, но и его действия, да даже бездействия порождают много вопросов.       Австрия же чувствовал совсем другое. Он был измотан настолько, будто сам несколько часов просидел на допросе, хотя он длился несколько минут от силы, пока Австро-Венгрию успокаивали в гостиной. Каждый новый вопрос со стороны семьи грозила разрушить ту хрупкую ложь, которую они с Германией выстраивали уже долгое время, стараясь не дать правде вырваться наружу. Сегодня им вновь удалось удержать её за закрытой дверью, но австриец всё яснее понимал, что долго так продолжаться не сможет. Слишком много совпадений и лишнего внимания со стороны любопытных людей, которые никаким боком до отношений Германии с Польшей. А вот сам Герман в этот момент… впервые за весь день почувствовал не облегчение, а пустоту. Он сказал ровно столько, сколько было необходимо, почти нигде не соврав и одновременно не произнеся самого главного. От этого почему-то стало только тяжелее. Родные начали понимать его лучше, чем когда-либо раньше, но человека, которого он действительно хотел защитить, пришлось сделать главным источником недомолвок. От одной этой мысли кусок праздничного пирога казался совершенно безвкусным.