Feral Love

***

Поцелуи у Дерека жгучие. Жаркие. Одурело-исступленные. Он целует Стайлза быстро, жестко, едва давая вздохнуть, вцепляется пальцами в затылок крепко, больно, до онемения позвонков. Стайлз слепо пятится, упирается поясницей в туалетный столик. Дерек сажает его верхом прямо на антиквариат восемнадцатого века и встает меж покорно разведенных бедер, отводя пальцами воротник. Лопатки Стайлза упираются в зеркало — слишком узко, слишком мало пространства. Он задевает ладонью фарфоровую пудреницу — та разбивается вдребезги, и Лидия точно его убьет. Касаясь колючих щек, Стайлз представляет ее лицо. Тонкие линии губ, фарфоровую кожу и аромат побитой морозом вишни. Он видит ее на обратной стороне век, когда пальцы Дерека скользят под шелк рубашки, оглаживают бока и ребра, ложатся на поясницу. Лидия всегда любила зеркала, и в ее будуаре их десятки. Высокие, обрамленные тоненькой рамкой — Стайлз ловит каждое движение Дерека, мимолетно замечает, как ломается по линиям мышц ткань пиджака, и видит десяток своих отражений в бездне зеркальных коридоров. Лидия знает толк в изысканных вещах. Стайлз думает, что сумел бы неплохо вписаться в ее коллекцию. Мысли мелькают фоном — белый шум, неотъемлемая часть его «я», как сердцебиение или дыхание. Стайлз не сопротивляется. Стайлз все пускает на самотек. Дерек отрывается от его рта, выцеловывает гладко выбритый подбородок и проводит языком по линии челюсти. Стайлз для него — персональная сахарная кость, крепкий мосол, в который так и хочется вцепиться зубами. Интересно, сколько он заплатил Питеру за право оставлять на теле Стайлза метки? Немного жаль, что Стайлз никогда не узнает. Не узнает, сколько стоит трахать его без презерватива и по какому прайсу идет возможность кончить внутрь. Должно быть, для Дерека он золотой в далеком от переносного смысле. Стайлз улыбается этой мысли. Но на смену ей тут же приходит другая. В воздухе терпко пахнет пудрой, крепким табаком и женскими духами. Стайлз разбивает смесь чужих ароматов черемуховым цветом и мылом. За это Дерек тоже заплатил. Дерек платит за запах, за вкус, за то, что Стайлз ест на ужин, за то, чтобы смазки внутри всегда было много и брать его можно было без подготовки. Как сейчас. Внутри Стайлза горячо, влажно, а во рту — сухо. Он сглатывает слюну — свою вперемешку с Дерековой — и улыбается. — Стой, — просит Стайлз, упершись ладонями в его плечи. Дерек отстраняется, но взгляд у него расфокусированный. Пьяный. Стайлз проводит языком по саднящим припухшим губам, зализывая крохотные ранки, оставшиеся от укусов. Дерек хмурится, тянется снова, и Стайлз вновь отталкивает его. — Стой, — повторяет он, замечая, как в глазах Дерека мечется непонимание и раздражение. Они разгораются искрами пламени, так похожего на пламя костра, и Стайлз, кажется, играет с огнем и вот-вот разозлит зверя. — Хочу попробовать кое-что новое, — он говорит мягко, успокаивающе гладит колючие щеки, тянется вперед, невесомо целуя дернувшийся кадык, и встает вплотную к Дереку. Стайлз опускает ладони на его плечи, давит, заставляя опуститься вниз, на изящное кресло. — Меня научил этому старый знакомый. — Твой клиент? Стайлз сыто щурится. Дразнит, медлит с ответом пару секунд, пока глаза Дерека не вспыхивают, и лишь затем говорит: — Нет. Мой друг. Был им до того, как Питер продал его в Индию. — Он подходит к кровати, к тонкому, воздушному балдахину, и снимает с него пару лент. Ткань рассыпается золотыми прозрачными волнами. — «Эротический шантаж», или «Пытка выдержкой», — добавляет Стайлз и возвращается к Дереку. Он плавно опускается перед ним на колени, склоняется, целуя теплое бедро сквозь брюки, и выпрямляется, вжимая руки Дерека в подлокотники. Он оглаживает широкие ладони, приподнимает уголки губ и, прежде чем Дерек успевает сказать «нет» или отстраниться, перехватывает его предплечья лентой. Сначала левое, потом правое. Для оборотня порвать их легче, чем для ребенка — сломать песочный замок, но суть здесь не в силе. И Дерек, судя по взгляду, это понимает. Стайлз наслаждается его невозмутимым видом пару секунд, а затем склоняется над левой ладонью и обхватывает безымянный палец губами, поддевая зубами широкий ободок венчального кольца. Дерек чуть шевелит рукой, раздвигает пальцы, помогая тому соскользнуть, и Стайлз аккуратно опускает кольцо рядом с флаконом клубничной туалетной воды. — Не двигайся. Сколько сможешь. Если сумеешь сдержаться — приму твой узел. — Стайлз тянется к Дереку и с нарочитым целомудрием целует его лоб, прежде чем встать. Он садится на край кровати, широко расставляя ноги. Десять Стайлзов в десяти зеркалах делают то же самое. Стайлз подносит ладонь к губам, проводит по ней языком, смачивая слюной, покусывает до легкой щекотки и откидывается назад, расстегивая молнию на брюках. Он не эксгибиционист, ему не доставляет никакого удовольствия обнажаться на публике, однако взгляд Дерека и то, как непроизвольно сжимаются в кулаки его руки, неожиданно заводит. Он касается своего члена, накрывая пальцами чуть влажную головку, и массирует ее большим пальцем, неторопливо растирая вязкую каплю смазки. Стайлз двигается лениво, медленнее, чем хочется, нарочно оттягивая разрядку. Игра проверяет не только выдержку того, кто смотрит. Стайлз уже делал подобное за деньги — не раз. Хозяевам нравилось наблюдать за ним, нравилось обнимать или целовать за секунды до оргазма, нравилось останавливать на пике. Он не испытывал удовольствия. Это всего лишь физиология, естественная реакция на самую простую сексуальную ласку. Но сейчас все иначе. Дерек смотрит на него голодно. Ловит отражения, чуть меняющие ракурс. Стайлз весь у него на виду. Ленты натягиваются, и в какой-то момент кажется, что Дерек их разорвет, но нет. Он лишь выпускает когти, вгоняя их в несчастное дерево. Лидия их прикончит. Стайлз покусывает, облизывает губы, наблюдая за Дереком из-под полуопущенных ресниц, и, когда их взгляды встречаются, плавно толкается. Тело реагирует правильно, нужно, так, как Стайлз того хочет. Дыхание сбивается, на висках выступают первые капли пота. Он пробегает пальцами вниз, к основанию, сжимает его и вновь ведет ладонью вверх, задевая крайнюю плоть. Он хватает воздух ртом и запрокидывает голову, открывая для Дерека горло. Стайлз касается его свободной рукой, гладит подушечками пальцев, слегка сжимая — так, как любит это делать Дерек, — ведет бедрами и чуть давит на яремную вену. Он ласкает себя, зеркально, вместе с десятью отражениями, повторяя привычную ласку Дерека и чуть задевая тонкую рабскую цепь: по плечам, к ключицам, расстегивая на ходу тугой воротник и крохотные застежки, проводит ладонью по обнажившейся груди, спускаясь вниз, к напряженному животу. Ему хорошо. Хорошо, влажно и пиздец как жарко. Он полностью расслаблен, а в голове царит карминный туман. Он тихо стонет, приподнимает бедра, позволяя брюкам съехать ниже, сжимает ягодицы и скользит пальцами внутрь. Возбуждение накатывает волнами. Пряно, почти больно. Стайлз не играет. Он знает, что Дерек почувствует ложь. Ложь во взгляде, движении, запахе. Поэтому лгать Стайлз даже не пытается. Он распахивает глаза и замечает борозды на подлокотниках, осыпавшиеся деревянной стружкой. Дерек весь, с ног до головы, — скрученное напряжение. Он дышит ровно, спокойно, но взгляд выдает его с головой. — Стайлз, — имя слетает с уст Дерека как нечто среднее между ругательством и мольбой. Толчки сердца твердые, резкие, немного рваные — Стайлз чувствует их ребрами и расправляющимися на вдохе легкими. В сердцебиении тонут все звуки. — Ты потрясающий, Дерек. — Стайлз проводит кончиком языка по верхней губе, слизнув сорвавшуюся капельку пота, и покачивает бедрами, насаживаясь на собственные пальцы. Немного смазки попадает на покрывало, когда он двигает ладонью чуть резче, и Стайлз не может сдержать очередной стон. Лидия будет в ярости. Если до этой секунды у него еще был шанс выжить, то теперь Стайлз его окончательно упустил. И наверное, ему стоит испытать приступ раскаяния, но, господи его боже, как же Стайлзу плевать. Член пульсирует тянущей болью, и кончить под взглядом Дерека хочется до вспышек перед глазами. Это странная, слегка ненормальная фантазия, но Стайлзу слишком хорошо, чтобы задаваться вопросами нормы. Он закусывает губы, пережимает член, оттягивая разрядку, и проталкивает пальцы чуть глубже. Они скользят легко, касаясь уже чуть набухшей простаты, мышцы мгновенно сжимаются, стараясь задержать их внутри. Еще немного. Мысли отключаются одна за другой. Удовольствие слишком сильное, болезненное и больное, сжимающее нутро горячей истомой. Оргазм бьет под дых, вышибает остатки кислорода, и Стайлза выгибает, будто в судороге. Он падает на спину, прогибается, высоко вскинув бедра, и спускает в собственный кулак, едва различая сквозь бьющий в набат пульс хруст подлокотников и скрип пружин где-то под лопатками. Дерево ломается в щепки, но Стайлзу нужна пара секунд (или целая вечность), чтобы прийти в себя и увидеть, как пальцы Дерека дрожат, рефлекторно сжимаясь, хотя стискивать им больше нечего. Глаза у него темнеют, зрачки огромные, будто он только что закинулся отборнейшей дурью. У Стайлза от его взгляда мурашки по коже и дрожь вдоль позвоночника, а в животе не бабочки, но полчища скачущих антилоп. Он не ханжа. Ни капли. Ханжи в их мире долго не живут. И подползать на коленях к Дереку, потому что ноги не держат, не стыдно. Нисколечко. Ленты целы. Простые, небрежные узлы немного повело, но и только. — Ты потрясающий. — Стайлз рвано дышит, глядит на него снизу вверх и расплывается в шальной полупьяной улыбке. — Спасибо. Стайлз разводит его бедра, тянется к ремню, когда Дерек рыкает: — Ладонь. Дай мне свою ладонь. Брови против воли взлетают вверх, мозг слегка тормозит, и до Стайлза не сразу доходит, чего хочет Дерек. Ему нужна пара мгновений и крайне выразительный взгляд, чтобы понять, что к чему. Он тянется вверх, позволяя Дереку поцеловать скользкие от спермы пальцы. Стайлз сглатывает слишком громко и касается черного, узкого ремня, высвобождая его из петель. Одной рукой действовать неудобно, но получается с первого раза. Он берет глубоко, глотая член Дерека сразу на всю длину, сжимая губы у корня. Дерек дергается в кресле, матерится сквозь стиснутые зубы и толкается, подаваясь к Стайлзу бедрами. Его запястья все еще связаны, но он не делает попыток освободиться. Стайлз замечает под когтями кровь, но Дерек снова толкается рывком, вжимается в его рот, упираясь в горло, и остальное теряет значение. Стайлз расслабляется на пару толчков, задерживает дыхание и соскальзывает с члена, тут же целуя горячую темно-розовую головку. Он проводит по ней языком, задевая уретру, слегка щекочет уздечку и снова целует и посасывает, сжимая свободной рукой наливающийся кровью узел. Дыхание Дерека сбивается, он утыкается носом в ладонь Стайлза и дышит во всю силу легких, дышит так, словно только что скинул удавку. Стайлз от этого звука дуреет. Дерек пахнет мускусом, потом с примесью рассыпавшейся пудры, и Стайлзу нельзя, но его ведет. Это падение в пропасть, помутнение ума, это море, огромное и безбрежное, — над головой, и у Стайлза срывает все тормоза. Он сам подается вперед, насаживается на Дерека мягкой глоткой, опираясь на его бедро, цепляя ногтями жесткую ткань. Стайлз сглатывает, чувствуя, как член во рту дергается, он ждет, что Дерек сейчас кончит, но тот разрывает шелк лент, опрокидывает Стайлза на спину и нависает сверху, прижимаясь ртом к его приоткрытым губам. Они целуются быстро, сумбурно, жадно. Стайлз зарывается пальцами в жесткие пряди темных волос, путает их и стонет в поцелуй, приглашающе раздвигая ноги, но Дерек подхватывает его под поясницу и переворачивает на живот. Стайлз тут же становится на колени, хватаясь за белоснежный ворс ковра. Ладонь Дерека упирается ему в затылок, заставляет склониться ниже, прижаться к ковру щекой. Дерек толкается сразу, на вдохе, размашисто и глубоко. Он перехватывает Стайлза за бедра, подтаскивает ближе к себе и накрывает грудью изогнутую спину. Стайлз чувствует укусы, мелкие, быстрые, чувствует касания, жаркие, раскаленные, и сдавленно стонет. Дерек себя не держит, трахает его ритмично, быстро, срываясь с рыка на шепот, разводит коленями его бедра, заставляя открыться сильнее. Стайлз глухо матерится, слушая вбивающееся в него вместе с членом: «Мой». — Мой, — повторяет Дерек. — Твой, — отвечает Стайлз. Он приподнимается, изгибается, заводит руку за спину, вцепляясь в волосы Дерека, и тычется носом в колючую челюсть. Дерек в запале, у Дерека гон и помрачение рассудка, и Стайлз может сказать что угодно, назвать себя хоть императором Поднебесной — Дереку наплевать. Дерек слышит то, что хочет услышать, и получает то, что хочет взять. «Твой». Стайлз говорит это десятку людей. Иногда — за ночь. «Твой». Стайлз говорит это каждому, кто попросит. «Твой» — потому что ты заплатил и да, на пару часов владеешь мной. «Твой» — это ложь. Но к Стайлзу приходят не за правдой. К нему приходят, чтобы получить то, чем не владеет он сам. И Дерек — не исключение. Если жизнь здесь Стайлза чему-то и научила, то этим «чем-то» стала философия похуизма. И немного лирического quid pro quo. Услуга за услугу. Дают тебе — давай и ты. Или создай иллюзию того, что можешь дать. Все они в этих стенах иллюзионисты. В последний раз Дерек толкается резко, со звонким шлепком. Стайлз непроизвольно скулит, чувствуя внутри набухающий узел. Дерек кончает с глухим рыком, поминая какую-то блядь, а Стайлз терпит вспышку темноты и давящую тяжесть его тела, навалившуюся на него и вжимающую в пол. Ему хорошо. Мыслительный процесс замедляется, он утыкается лицом в ладони и часто глотает воздух. Поцелуи Дерека, усыпающие его затылок, кажутся чем-то далеким и нереальным, как комета Галлея. Как вспышка в черной глубине космоса. Дерек обнимает его, гладит живот, баюкает, утыкаясь носом в шейные позвонки, и что-то неразборчиво говорит. Стайлз не слушает. У него внутри все стягивает легкой болью и жаром, в котором хочется разбиться на атомы. Он не знает, сколько проходит времени, по опыту — не меньше получаса, когда узел наконец спадает. Дерек берет его, разморенного и сонного, на руки и относит за ширму с экранами из расписанного цаплями шелка. В ванну. У Лидии она красивая, белая до ряби в глазах, на позолоченных львиных лапах. Теплая вода приятно согревает успевшие продрогнуть ступни — контраст с резким холодом эмали, от которого все тело покрывается гусиной кожей. Стайлз откидывается назад, упирается затылком в ледяной бортик и прикрывает глаза. Присутствие Дерека он ощущает сквозь пространство, время и воздух. — Не стоило, но спасибо, — тихо бормочет Стайлз, когда широкая сильная ладонь опускается на его лоб, лаская подушечками пальцев. — Не за что, — голос Дерека вдруг кажется ужасно усталым. — Ты меня с ума сводишь. — Прости, — отзывается Стайлз, не открывая глаз, — не нарочно. Дерек хмыкает и касается его плеч, разминая. Мягко. Бережно. Под тихий шелест воды. Стайлз думает, что это неправильно. Давно и пиздец как неправильно. Он думает, что они несутся в неуправляемом поезде, впереди обрыв и рельс не видно. Стайлз всегда, с глубокого детства, гордился своей способностью просчитывать все наперед, но на собственное будущее он не рискнул бы делать ставки. Когда оно закончится? Когда Питер поймет, что дело не только и не столько в деньгах? Стайлз давно не верит в чудеса. Он давно о них не просит. И хочет лишь одного — чтобы все закончилось так же легко, как началось. Он готов продать любовь за разумную цену. Продать преданность, верность, разговор по душам или лежку в обнимку. Но Дерек хочет большего. Дерек — ржавчина, разъедающая накатанные рельсы его жизни, ломающая их для себя, под себя. Дерек — коррозия. Неминуемая смерть. Это очевидно. Стайлз слишком хорошо знает Питера и суку-жизнь, чтобы сомневаться, к чему все приведет. Но Дерек целует его плечо, оставляет неровную россыпь засосов по коже, и тревога затихает. Забивается в глубины подсознания. Стайлза вдруг обдает запахом вишни, и скользкие от мыла ладони ложатся на грудь. Гладят, опускаются к животу, массируя ненавязчиво, мягко. Воображение вновь рисует Лидию, воссоздает ее с мельчайшей точностью. Она глядит с укором и пониманием. Ее слова, сказанные много лет назад, он в полной мере осознает лишь сейчас. Их клиенты нуждаются не в чувствах, но в чувственном фантоме. В фата-моргане, ускользающем видении, мираже недоступности. — Почему сойка? — негромко и неожиданно спрашивает Дерек. — Питер называл тебя так. Понимание того, что Дерек обращается к нему и что вопрос звучит в реальности, приходит с запозданием. — Местная кличка. — Что означает? Стайлз улыбается. Приоткрывает глаза, глядя на узкий просвет окна, за которым падает снег. — Имитатор. Дерек в ответ фыркает и утыкается носом в его висок. Тихое щекотное дыхание убаюкивает, и Стайлз расслабляется, размякая в горячей воде. Ему чудятся громогласный гудок поезда, скрежет металла и вой ветра. Но Стайлз отгоняет их прочь, вместе с испытующим взглядом Лидии. Он даст Дереку то, чего тот хочет. И сам получит не меньше.