Вырывая с корнем

I loved you, you made me hate me. Я любил тебя, ты заставила меня возненавидеть себя. You gave me, hate, see? Ты дала мне ненависть, видишь? It saved me Это спасло меня. You feel bad? You feel sad? Тебе плохо? Грустно? I'm sorry, hell no fuck that! Прости, с этим ничего не поделаешь! "Black Dahlia". Hollywood Undead.

      Вообще, если сильно не надеяться и ни во что не верить, то жить как-то можно — думает Лютик.       Ну, совсем не верить. И совсем не думать.       Не думать о том, что «интересно, сдохну ли я от антисанитарии или нет?».       Не надеяться на то, что проживешь нормальную жизнь.       Жить, в принципе, как-то можно. Если послать концепт самой жизни на хрен и выживать на простом энтузиазме. Выдавать все свои улыбочки и ужимочки как конвейер. В лицо всем свою улыбочку совать, радость и стремление к жизни. Мол, посмотрите, пожалуйста, какой я жизнерадостный, и сдохнуть я не боюсь.       Поэты не умирают.       У них просто случается творческий кризис.       Лютику вообще неплохо удается себя обманывать, пока он таскается рядом с Геральтом.       Посмотрев на кого-то вроде него, начинаешь радоваться факту того, что тебя вообще Бог уберег от подобного дерьма. Ну сдохну и сдохну, чо бубнить-то сразу? Есть вещи и похуже.       Стать ведьмаком, например.       Лютик подмечает, что, несмотря на все блядство и подвешенное состояние ведьмаков, есть в этом некий плюс.       Например, свое мудаебство можно оправдать тяжелой судьбой.       Нет-нет, что вы, Геральт вовсе не мудак, у него просто тяжелая жизнь.       Ведь сложно быть добрым к людям, когда никто не был добр к тебе.       Лютик пожимает плечами. Ну, да, Геральт, ты прав, ты у нас один такой страдалец, а мы тут так, говно без лопаты разбираем, ага, куда уж нам, смертным, до твоей несчастной, хрупкой души.       Да, Геральт, все нормально, — думает Лютик, — у тебя есть карт-бланш на свинство, а другие ведут себя по-нормальному вовсе не потому, что они не ебаные твари, а потому что жизнь у них счастливая.       Посмотри, дружище, на дворе тринадцатый век, тут все счастливые. Нет, совсем ни у кого нет проблем с моющими средствами, лекарствами, болезнями и гниющими зубами. Нет-нет, друг, что ты, у тебя есть право вести себя как ебаный обиженный дебил.       Да-да.       Мы все тут ради того, чтобы тебя оправдать.       Лютик, конечно, вслух это не говорит.       Вслух он демонстрирует только все свои шуточки и тупую жизнерадостность. У него нет времени, чтобы указывать Геральту на то, что он дебил. У него все силы и время уходит на то, чтобы не сдохнуть. И морально, и физически.       Трудно, знаете ли, жить, когда ты не знаешь, поешь ты сегодня или нет.       Вообще, Лютик догадывается, что не сливай он все деньги на шмотки, то, может быть, он бы и ел нормально, но если умирать, то умирать красиво. Рядом с Геральтом красивой смерти у него, конечно, не будет, но хоть в тряпье красивом закопают. Не так уж это и плохо, — думает Лютик, — умирать в мире, где даже мудачество сходит за сексуальный фетиш.       Лютик хмыкает.       Таскаться с Геральтом — это не выбор. Это средство.       Попытка думать, что не так уж у него все и плохо. Намного легче радоваться свежему воздуху после того, как насмотришься на всех тварей, пытающихся сожрать человека. Жизни радоваться немного легче, и улыбаться — тоже.       А еще Геральт горячий. Красивый.       Как ни посмотри — ходить рядом с Геральтом куда лучше, чем бренчать на лютне при дворе, или еще где-то. Лютик уже проебал свой титул, так что теперь просто старается не проебать себя. Свое стремление к жизни.       Геральта его горячая задница, конечно, не оправдывает, но Лютик ищет всевозможные способы действительно оправдать Геральта.       Из ненависти и раздражения баллады не сложишь. Вот и приходится выживать.       — Хватит бубнить, — говорит Геральт, чуть наклоняя меч, чтобы в свете огня понять, где еще остались пятна.       — Я не бубню. Я пишу балладу, — Лютик хмурится, стуча карандашом о бумагу, — между прочим, чтобы тебя и твою лошадиную задницу перестали ненавидеть. Мог бы и спасибо сказать.       «Мог бы, если бы не был таким обиженным имбецилом», — думает Лютик, но вслух не говорит. Ему его зубы дороже будут. Под тридцатник многие без них остаются и без кулаков ведьмаков, а у Лютика все еще свои, даже белые, так что расставаться с ними не очень-то и хочется.       — А я тебя не просил.       — Не просил что, дорогой? — Лютик пишет в блокноте «идиот». — Не просил дать тебе возможность жрать каждый день нормальную еду? — пишет «пошел на хуй». — Не просил давать тебе возможность бухать эль в тавернах? — пишет «как же ты меня заебал».       Геральт хмыкает. И говорит:       — Да я скорее выебу лошадь, чем попрошу тебя о чем бы то ни было.       Теперь хмыкает Лютик.       Пишет: «какая же ты, нахрен, тварь, когда же тебя, блять, прирежет другой ведьмак».       Но молчит.       В самом деле, Лютику тридцать с хреном лет, он уже научился выживать даже в подобном пиздеце, даже рядом с Геральтом. Вообще, наверное, проблема не только в механизме выживавшего. Не в стремлении давить из себя улыбки и тексты. Просто Геральт Лютику нравится.       Не так уж это и сложно — влюбиться в ведьмака в мире, где мудак — сексуальная фантазия.       Подумаешь, — думает Лютик, — нет ничего плохого в кинке на злых уебанов. Бывают вещи и похуже в этом мире.       Например, гниющие зубы в тридцать. Или смерть от чесотки. Ну и все такое.       Какая разница, о чем думает Лютик, если он продолжает таскаться за Геральтом как привороженный. Продолжает делать ему репутацию из говна, палок и тех крох его реальной мужественности, которую Лютику приходится в нем ковырять.       Лютик пытается убедить себя, что Геральт в самом деле не виноват в том, что он такой. Его мучили, его изводили, он страдал. Он не виноват. Это все обстоятельства.       Он же просто неуверенный в себе мальчик, всего-то. А все его выходки, злость и пассивно-агрессивное давление — это всего лишь защитный механизм.       Лютик думает, что этот защитный механизм рано или поздно его убьет.       Лютик ходит за ним и ходит. Подставляет горло под кинжал, вены — под лезвие. Руби, если хочешь, мне срать. Ты меня уже выучил тому, чтобы мне стало все равно даже на себя. Режь, руби, кромсай. Мне все равно.       И тебе, должно быть, тоже.       Геральт продолжает быть самим собой. Даже когда влюбляется в симпатичную, стервозную ведьмочку — он все еще такой же злоебучий мудак, но теперь с амбициями и попытками в сострадание, понимание и нежность. Может, еще во что-то. Лютик старается не углубляться. Ему не нравится углубляться в чужие отношения. А уж тем более, когда один из участников этих отношений — его нереализованная сексуальная мечта.       Не очень-то это и приятно.       У них тут просто кружок по интересам. Кружок по припизженным, любовным интересам. Не Лютику, конечно, их в подобном обвинять, он вообще свою жизнь в тайне связал с эмоционально-обмороженным кретином. Без согласия этого кретина, разумеется.       Все крутится-вертится, выворачивается наизнанку, мерзкими кишками наружу. Лютик смотрит на это и качает головой. Да, из кишок баллады не сложишь. Придется опять лепить отсебятину.       Лютик думает, что он тоже совсем головой пошел, раз лезет за Геральтом даже за каким-то сраным драконом. Идет по трясущейся лестнице на высоте птичьего полета, царапается локтями и затылком о жесткую поверхность горы. Чудесно. Блять, чудесно, будто бы Геральт замечает весь его героизм и старания. Геральту вообще похуй.       Лютик ему в лицо сует свою заботу, которую Геральт, между прочим, не заслужил, а он все равно умудряется нос крутить.       Хрен с ним, с крутить носом — были вещи и похуже.       Когда Геральт прямо посылает его, обвиняет во всех бедах человечества — тогда даже Лютику становится не по себе.       Он смотрит на себя со стороны, на все, что он отдал Геральту. Двадцать лет своей жизни положил к его ногам, а ему, блять, и этого мало. Лютик ему дал репутацию и уважение, а Геральт, этот сукин сын, вот так его благодарит. Иди, говорит, на хуй. Весь мой пиздец в жизни, уверяет он, из-за тебя.       Лютик только думает: «ага, конечно, все говно у тебя в жизни из-за меня, только, мой милый, пора бы тебя понять, что это не ото всех говном воняет, а от тебя».       Но он только пожимает плечами. Говорит:       — Ладно.       И уходит.       Нет так нет. На хуй так на хуй. Дорогу знает, сам дойдет и найдет. Ему сорок, он очень самостоятельный. С проданной жизнью одному не ценящему его мудаку, но, в общем-то, взрослый.       Он даже думает, что послушаться Геральта и действительно уйти — единственное верное его решение за всю жизнь. Баллад он, правда, о нем больше не слагает. И старые петь перестает. Пошел он на хер.       Только одну пишет, в отместку. С тонким намеком о том, какие ведьмаки нынче охеревшие от собственного счастья в лице стервозной ведьмы.       Но намек и вправду тонкий. До того, что его понимает только Лютик. Это, наверное, и к лучшему.       Пускай Геральт один шароебится. Ну, не один, в компании своей Мисс У-меня-тоже-была-травма-у-меня-есть-причина.       У всех есть травмирующее детское воспоминание, у всех бедная судьба, один Лютик тут весь такой счастливый и хорошенький. И совсем он не страдает, и совсем ему не больно, и все ему в жизни легко давалось.       Лютик в сотый раз ударяется костяшками о серебряные монеты, и на каждый новый удар, на каждый новый отпечаток крови на серебре, у него в голове мелькает одна и та же фраза.       Что ему ничего, никогда       не далось легко.       Ему все надо было вырывать либо зубами, либо кровью, либо своим сердцем.       И так ничего и не вырвал.       Лютик таскается озлобленной псиной. Рычит и скалит пасть, обнажает клыки. Мечет озлобленные взгляды на каждый кривой столб, лезет на рожон, хватается голыми руками за лезвие, потому что ему теперь, на самом деле, нечего терять. Одной ночью он понимает, что, в общем-то, никогда и не было что терять. И все его эти старания, попытки улыбаться и выжить — тупое говно тупого говна.       Но ему даже не грустно.       Нет так нет.       Месяцами позже он натыкается на колдунью, вываливает все свои деньги и просит только одного — стереть из его головы ведьмака. И пусть в его памяти останется только одно воспоминание. О его хорошем решении уйти от него. Послушаться в первый и в последний раз.       Но решение действительно было хорошим.       Годами позже Геральт ощущает у себя какое-то отсутствие. Он бухает с ведьмаками, тренирует Цири, иногда пялится на Йен. Но ничего не проходит. Он ругается, злится, избивает каждый попавшийся угол, бьется головой о стену.       А потом бесится окончательно и уезжает поздней ночью, с разочарованием обнаруживая, что не слышит ни одной баллады о себе. Ни одного сраного слова. Будто бы и не было никакого Белого Волка. А все, что есть — его призрак.       Геральт таскается по тавернам и корчмам, пытается выцепить некогда знакомый, бесящий его силуэт, но натыкается только на пьяниц и на тень своей собственной популярности.       Геральту бы не помешало поучиться у Лютика и решить, что нет так нет. Но он так, конечно, не решает.       Потому что он баран, и он очень старается пробуравить ворота, в которые его не пускают.       Спустя несколько месяцев он все-таки находит его.       В сияющей одежде, все еще с идеальной кожей, такой весь хорошенький — его пальцы снова терзают струны, голос отдается от стен.       Лютик ходит меж столов, и даже ни на кого не смотрит. Поет очередной хит. Лютик с его голубыми глазами, русыми волосами и бледной кожей — даже лучше, чем его смог бы нарисовать любой художник — он не обращает на Геральта никакого внимания.       Геральта и это злит.       Он выпивает три кружки эля за все выступление Лютика, а потом, на глазах у всех, тащит его из таверны. Он искренне верит, что этого должно хватить, чтобы Лютик забыл собственное имя, кинул тут все и снова побежал за ним на конец света. Но Лютик цепляется за столб и спрашивает:       — Какого хуя?       Геральт останавливается и смотрит на него. Лютик смотрит в ответ.       Геральт говорит:       — Только не говори, что не ждал этого момента все года.       Лютик медленно моргает. Спрашивает:       — Ты что, ебанулся? Ты кто вообще такой?       Геральт смотрит на него во все глаза и отпускает его руку. Лютик трясет рукой, пытаясь убрать тяжесть силы Геральта и морщится. Запястье болит так, будто на нем лично станцевала Плотва Геральта. Он морщится и трет руку о свое плечо. Спрашивает еще раз:       — Чего тебе?       — Ты что, не помнишь?       Лютик вздергивает бровь, смотря исподлобья. Его лицо все еще природно-бледное, глаза с куском неба в лимбе, губы как у умершего недавно человека — бледно-розовые.       Может Геральт вообще некрофил, вот его и потянуло после нескольких лет разлуки на Лютика. На живого трупа.       Конечно же Геральт это так не оставляет       И говорит, мол, давай прогуляемся, вспомнишь. Лютик пожимает плечами. Ему, в общем-то, просто делать нехер, поэтому он соглашается. Хуже-то уже не будет.       Они таскаются вместе. Делят один костер, и Геральт иногда рассказывает что-то из их прошлой жизни. Рассказывает так правдиво, что Лютик даже удивляется тому, что ему наглости хватает рассказать буквально все.       Они ходят и ходят, пьют, едят и Лютик слушает. Вслушивается. И охуевает второй раз за жизнь настолько сильно, когда слушает этот повтор. Пересказ его проебаной жизни. Выкинутых в мусорку двадцати лет жизни.       На поле Лютик внезапно останавливается, садится на корточки и срывает один цветок. Геральт останавливает Плотву и подходит к нему ближе, рассматривая. Он ловит себя на мысли, что ему нравится следить за Лютиком.       — Я не понимаю, — Лютик качает головой, срывая с поля цветок, вертя в руке, — как я тебя вообще терпел?       Геральт хмыкает, садясь на корточки рядом. Он тоже вырывает один из цветков, но тот рвется сразу с корнем. Лютик усмехается. Отличное отображение Геральта. Ему мало сломать жизнь, ему надо вырвать с корнем, лишить даже возможности дышать.       Геральт говорит:       — Потому что ты любил меня.       Лютик кивает. Геральт говорит:       — И, мне кажется, я тоже. Тебя.       Лютик кивает снова, срывая еще несколько, сплетая их между собой. Говорит:       — Сочувствую.       Геральт хмурится, откидывая неудачно вырванный цветок. Спрашивает:       — И?       — Что и? — Лютик срывает еще три, переплетая их вместе и поднимает взгляд на Геральта.       — Что мне теперь делать?       Лютик хмыкает и выпрямляется. Он нагибается и засовывает в белые волосы один из цветков. Наклоняется еще ниже и шепчет на ухо:       — Еби коня, Геральт.       И уходит.       Геральт смотрит ему вслед, ощущая, как сердце внутри него сжимается до размеров атома, перестает качать кровь и ему становится еще холоднее.       Прекрасно Лютик все помнил.       Ему просто хотелось сделать с Геральтом то, что с ним когда-то сделал сам Геральт.       Достать его сердце. Пережевать.       И выплюнуть в лицо.       Геральт слышит, как остатки собственного сердца хлюпают под сапогами Лютика.