Цветы в волосах

Лютик склонил голову, прохладный вечерний ветер трепал его волосы. Солнце медленно опускалось, пряча свои яркие лучи за вершинами вековых деревьев. Спокойная гладь лесного озера отражала лилово-розовое небо, это было так красиво, но он устал. Лютик просто устал от всего: дороги, ночей под открытым небом, постоянно сменяющихся комнат в трактирах, выступлений, охоты на монстров. Он устал. Бард опустился на поваленное дерево и посмотрел куда-то вдаль, туда, где среди стволов деревьев просматривалась пугающая темнота. Какие чудовища в ней прячутся? Что ждет их сегодня? Может что-то ужасное, может смерть, а может обычное ничего. Лютик никогда не знал, чего ожидать, не знал, вернется ли Геральт к нему в этот раз, но все равно шел за ним. Возможно, Лютик давно хотел остановиться, хотел передохнуть, хотел провести хотя бы неделю на одном месте, хотя бы неделю не чувствовать того мерзкого липкого страха, что сковывал его душу, всякий раз, когда он тщетно пытался уснуть, лежа на твердой постели, в комнате на втором этаже трактира и представляя, где сейчас Геральт, с кем он сражается. Хотя бы неделю. А лучше всю жизнь. Барду было тяжело. Сперва такая жизнь пришлась ему по душе. Лютику нравилось странствовать с ведьмаком, сочинять баллады о нем, он чувствовал себя особенным что ли. Но прошел месяц, полгода, год. Все время в дороге, в любую погоду, будь то гроза или метель, постоянный страх, страх за то, что придет день и Геральт не вернется, по собственной воле или же погибнув от когтей очередной мерзкой твари, не важно. Одно и то же изо дня в день. И некогда насыщенная приключениями жизнь вдруг начинает казаться невыносимой. Лютик понимал — это не для него. Сколько лет он еще выдержит? Пять? Десять? Бард всего лишь человек, не мутант. Его жизнь коротка и хрупка. Сейчас он может целый день идти по петляющей лесной тропинке, весь вечер петь и играть на потеху посетителям трактира. Но что будет потом? Ведь все ближе тот момент, когда его волос коснется седина, кожа покроется морщинами, а голос перестанет звучать так звонко. Когда-нибудь он умрет, а Геральт останется. Лютик это понимал, как понимал и то, что пора остановиться, пора осесть на дно в каком-нибудь поселении, жить спокойно, а не странствовать через весь континент, но он не мог прекратить. Из-за Геральта. Любить ведьмака было ужасно сложно, порой больно, порой невыносимо, но Лютик любил, любил всем сердцем. И знал, что Геральт любит его в ответ, своей особенной любовью, никогда не произнося этого вслух, но всегда показывая взглядом, прикосновениями. Это стоило того, стоило всех невзгод и страданий. Бард знал, что будет с ведьмаком до конца, до своего последнего вздоха, до изнеможения. Он пройдет этот путь ради их любви. И все же, он хотел отдохнуть. Не остановиться, просто отдохнуть. — Сколько нам еще идти? — спросил Лютик, глядя на спокойную воду лесного озера. — День, может полтора, — равнодушно ответил Геральт, разводя костер. Бард сорвал ромашку и, поднеся цветок к носу, вдохнув его приятный сладковатый запах, прикрыл глаза. С его губ сорвался глупый и одновременно самый глубокий вопрос: — Зачем? — Что зачем? — Зачем мы опять куда-то идем? — Лютик повертел цветок в руке, а потом оторвал от него пару лепестков и пустил их по ветру. Эта ромашка, этот цветок, от которого бард отрывал лепестки, отчего-то так сильно походил на его жизнь. — Ходят слухи, что в поселении завелась неведомая тварь и ее никто не может одолеть, — ответил Геральт, присаживаясь на поваленное дерево рядом с Лютиком. Костер медленно разгорался, потрескивая, согревая своим теплом. — А ты можешь, — протянул бард. У цветка в его руках больше не осталось лепестков. Впрочем, у его ног росло еще много ромашек. — Да, — пожал плечами ведьмак. — А хочешь? — спросил Лютик, срывая следующий цветок и так же оставляя его без лепестков. — Таково мое предназначение — убивать нечисть. — А хочешь? — повторил вопрос юноша, так и не удовлетворившись словами Геральта. Ветер усиливался. — Я же сказал… — Хочешь? Геральт посмотрел на Лютика, на его тонкие пальцы, сжимающие цветок, на его лицо, глаза, наполненные некой светлой печалью. Последнее время он все чаще и чаще видел этот взгляд, не трагичный, не отчаянный, но грустный, словно юноше чего-то не хватает. — В чем дело, Лютик? — напрямую спросил ведьмак. — Я устал, — также прямо ответил бард. — От чего? — Геральт спросил, но он ведь понимал. — От всего. От дороги, страха, от… — От меня? — Нет, что ты! — поспешил возразить Лютик. — Я никогда не устану от тебя, я…я ведь люблю тебя, Геральт, но, знаешь, я устал от нашей жизни, я больше так не могу, то есть нет, ты не подумай, я на все готов ради тебя, но мне надо отдохнуть, пожалуйста, хоть одну недельку, хотя пять дней, — с ромашек в его руках слетали все новые и новые лепестки. — Для тебя такая жизнь привычна, я знаю, но не для меня. Я не хочу тебя бросить, боже, да я ни за что этого не сделаю! Для тебя это всего лишь день, всего лишь год, но не для меня. Я когда-нибудь постарею, когда-нибудь я…я умру, Геральт. Но пока я жив, пока я молод, я бы хотел запомнить что-то кроме бесконечных скитаний и бессонных ночей. — Но разве это все, что ты запомнишь? — голос ведьмака звучал привычно хрипло, только немного потерянно и печально. — Нет, конечно нет! Я никогда не забуду все, что было между нами, все, что ты сделал для меня, но… В руках Лютика осталась последняя ромашка, он был готов и ее лишить белоснежных лепестков, но Геральт мягко придержал его руку, накрыв ладонь барда своей. Геральт не привык долго размышлять о чем бы то ни было, не привык задумываться над глубокими вопросами, но слова Лютика заставили его сделать это. Бард был прав — он смертен, он не будет с ведьмаком всю его жизнь. Настанет день, когда Лютик покинет его. В это не верилось, не верилось, что однажды стихнут беззаботные разговоры и звонкие песни. Однажды. Призрачное однажды, которое ведь все приближается, от которого не уйти. Геральт почувствовал укол вины глубоко внутри, вины за то, что раньше не замечал этого или же не хотел замечать. А ведь должен был. Геральт должен был сделать все, чтобы сберечь Лютика, сберечь свое сокровище. Ведьмак крепче сжал свою ладонь. Он наклонился к барду, потянулся за поцелуем, но тот остановил его, коснувшись щеки свободной рукой, той, в которой он все еще держал ромашку. — Прости, — прошептал Геральт. Лютик коснулся пальцами его белых волос, запутанных, грязных, но таких мягких. Барду всегда нравились волосы ведьмака, он любил трогать их, распутывать, зарываться в них пальцами по ночам. — Не извиняйся, — попросил Лютик, высвобождая вторую руку. — Ты не виноват, такова судьба, такова жизнь, я понимаю. Юноша отделил одну прядь серебряных волос, а потом разделил ее еще на три маленькие и начал плести косичку. Они не проронили ни слова, но было в этом моменте что-то завораживающее, что-то теплое, несмотря на то, что солнце уже почти зашло. Лютик вплел в косичку ромашку, а потом сорвал еще цветов, росших прямо у их ног, вплетая их в волосы. Геральт наблюдал за Лютиком с щемящей нежностью в груди. Смотрел, как огонь оставляет теплые блики на его красивом сосредоточенном лице, смотрел, как тонкие музыкальные пальцы юноши вплетают цветы в его волосы. Закончив, Лютик сам поцеловал ведьмака, нежно так, как мог только он. — Что ты хочешь? — спросил Геральт, медленно отстранившись. — Просто быть с тобой, — вздохнул бард. — Разве я могу хотеть чего-то еще? Лютик понимал, что нет, не может. Если он хочет быть с Геральтом, то должен платить за это, какой бы высокой не была цена. Ничто не дается в этом мире просто так, он как никто другой знал об этом. — Ты говорил, что хочешь отдохнуть, что бы ты хотел? — спросил ведьмак, погладив Лютика по щеке. — Я бы хотел отправиться к морю. Я никогда не видел его, но много слышал. Говорят, оно очень красивое, особенно на рассвете, а еще соленое. Я бы хотел пройтись босиком по мокрому песку, хотел бы коснуться воды и…хотел быть там с тобой. Только с тобой, — мечтательно сказал Лютик. Он так хотел этого, но понимал, что его глупым наивным мечтам не суждено сбыться. Лютик смотрел на ромашки, вплетенные в волосы ведьмака и ему было грустно. — Давай, — неожиданно сказал Геральт. Он тоже хотел, хотел отдохнуть, но не позволял себе думать об этом, считал, что должен выполнять свою работу, что не может пожить для себя, не может тратить на это время. Время. У Геральта его было предостаточно, но не у Лютика и, как жаль, что он осознал это лишь сейчас, лишь когда юноша сказал об этом. Как он мог раньше не понимать? Как он мог обладать зрением мутанта и оставаться слепым? — Что? — переспросил Лютик. Ему показалось, что это единственное слово прозвучало лишь в его голове. — Поехали к морю, как ты хочешь, на месяц или даже больше, завтра, плевать на поселение, — сказал Геральт, мягко улыбаясь. — Что?! — бард не верил своим ушам. — Давай отдохнем, — прошептал ведьмак, склонившись прямо к уху юноши, опаляя нежную кожу, горячим дыханием. От него пахло костром и ромашками. — Мы…правда? Мы поедем к морю? — все еще отказывался верить Лютик, его сердце билось часто, а ладони вспотели от волнения. — Ты хочешь или это ради меня? — Я хочу, ради нас. Геральт оставил нежный поцелуй на виске барда. Теперь ведьмак понимал, все понимал. От осознания того, что однажды их время закончится, подобно сухому песку, взятому в руку, просочится сквозь пальцы, становилось больно, но пока этого не произошло, он отдаст этому прекрасному мальчику с именем цветка свою каждую секунду. Лютик улыбнулся, в его глазах было счастье и радость. Он еще раз посмотрел на цветы в волосах Геральта, ромашки с желтой сердцевиной, обрамленные белоснежными лепестками, а потом обнял его, уткнувшись носом куда-то в шею. — Ты будешь со мной всегда? — тихо спросил Лютик. — Я буду с тобой до конца, — ответил Геральт, крепче обнимая барда, даря ему свое тепло. И когда-нибудь конец настанет, но завтра они отправятся к морю и будут счастливы.