Семь майских ночей

      Ричи Тозиер был самым обычным пареньком до 11 лет. Палками избивал крапиву, сбегал с уроков ненавистной математики, дёргал за косички одноклассниц… Но в одиннадцать, в знойном мае, он встретил его… Солнечного мальчика с коньячного цвета оленьими глазами и шоколадными волосами. Округлое детское личико было усыпано звёздочками-веснушками, а на голове торчал смешной хохолок, видать, выбившаяся из причёски прядь. Ричи ласково звал его Подсолнухом. Он был всего лишь сном, но Тозиер был рад рассказывать ему о себе. И всё же было одно «но». Немота. И эта деталь не помешала Ричи влюбиться, окончательно и бесповоротно.       Они могли видеться только во снах, когда наступал май. У них было всего семь ночей в году, и это, если честно, расстраивало. У мальчиков было немного ограниченное общение, особенно в первые два года. Ричи не знал языка жестов и не умел читать по губам, писать тоже не выходило, всё же, они всегда виделись на одном и том же месте. За шесть лет такого общения оно чётко отпечаталось в воспоминаниях Тозиера, он мог в деталях вспомнить то место. Парень всегда открывал глаза в небольшой комнате с бледно-голубыми стенами, на одной из которых одиноко висел натюрморт, фиалки в высокой резной вазе. Это было не особо важно, но брюнет всё равно помнил даже такие детали. Одной из стенок не было, а вместо неё от пола до потолка была решётка. И за ней был Подсолнух. Он всегда стоял по другую сторону решётки, в красивом саду с алыми розами, ярко-жёлтыми тюльпанами и синими гиацинтами. Он стоял там, а вокруг кружились пёстрые бабочки, сверкала на солнце молодая травка. Каждый раз он распахивал свои глаза, всегда резко и немного пугливо, будто бы боялся не увидеть по другую сторону Тозиера. И всякий раз, когда он видел его, на красивом лице расцветала улыбка, которая была подобна распустившимся бутонам розовых гвоздик. Подходил к решётке и касался одного из прутьев, того, который был обвит вьюнком. Они очень мало касались друг друга, могли лишь трогать чужие пальцы своими, оглаживать запястья, костяшки и ладони. И каждый такой раз Ричи чувствовал ноющее в животе желание. Желание быть ближе.       Когда они увиделись второй год подряд, и Ричи понял, что, кажется, это не просто его глюки, он решил выучить язык жестов, и через год мог обмениваться с Подсолнухом некоторыми фразами, не слишком сложными и довольно короткими, но это был большой прогресс. И он был действительно рад тому, что его лучший друг мог рассказывать что-то о себе.       Так брюнет и называл его все эти годы. «Подсолнух». Шатен не говорил своего имени, так как с этим у него возникали некоторые трудности, объяснить которых он не мог. А Ричи и не возражал. Он сказал ему своё имя, но не фамилию. Представился «просто Ричи», и на этом всё. Но, честно говоря, ему было комфортно в присутствии Подсолнуха даже так. Молчание с ним было похожим даже не на молчание, а на невербальное общение посредством взглядов и улыбок, значение которых было известно лишь им двоим. Возможно, это было из-за его немоты, но Ричи предпочитал думать, что они просто родственные души. И был, в общем-то, прав, потому что объяснить такую странность по-другому просто не получалось.       Было действительно жаль, что они не могли видеться часто. Ричи не знал, как найти Подсолнуха, кроме как по внешности и особенности в виде немоты. И к семнадцати годам он смирился с тем, что у них ничего не выйдет. Вообще, Тозиер был довольно популярным парнем, у него были друзья и девушка, которой он нравился. И он даже начал присматриваться к ней.       Но однажды произошло то, что кардинально изменило его жизнь. Это началось в ту ночь, когда они с Подсолнухом должны были встретиться во сне. В ту ночь… Ричи ничего не приснилось. Это заставило его беспокоиться и надеяться на встречу на следующую ночь. Может быть, произошёл небольшой сбой?.. Но и на следующую ночь ничего не произошло. Всё было так, как будто… Как будто всего этого не было. И это заставило Ричи действительно испугаться.       После двух таких ночей он пришёл в школу, потому что просто не мог сидеть дома. Всё время до начала первого урока Тозиер сидел, как на иголках. В животе всё переворачивалось, как будто должно было что-то произойти. Волнение, смешанное с возбуждённостью, восторгом и предвкушением. Брюнет как будто бы подлетал на качелях, снова и снова, высоко, прямо как в детстве, когда отец раскачивал слишком сильно. Он слышал цоканье каблуков учительницы, которая шла по коридору к двери их класса, и голоса одноклассников, которые сливались в один сплошной и непонятный гул. Все звуки доносились будто сквозь толщу воды. В ушах нарастал шум, писк телевизорных помех, стук сердца, движение крови по венам. Что-то вот-вот должно было произойти. Что-то важное. И это заставляло волноваться.       Дверь распахнулась, в кабинет вошла учительница, а за ней кто-то другой. Переведя помутневший взгляд на парня, что вошёл следом, держа в руках блокнот и карандаш, Ричи почувствовал, как внутри последний раз что-то перевернулось и оборвалось, словно ребёнок, упавший с сильно раскачивающихся качелей. Шум в ушах пропал, взгляд прояснился. Это был он.

***

      Эдди Каспбрак всегда был тихим, если сравнивать с остальными детьми. Не влезал в глупые и бессмысленные конфликты, не играл в подвижные игры, не тянулся к сверстникам, предпочитая вместо этого сидеть с книжкой или смотреть мультики. Наверное, основной причиной этого была немота. Редко когда день проходил без издевательств, насмешек и упреков со стороны других детей. Потому что Эдди был другим. Совсем другим.       Всё изменилось после одиннадцатого дня рождения Каспбрака. В мае ему приснился необычный сон. Сон, где он был окружён красивыми, сладко пахнущими цветами, пёстренькими бабочками и отдалённым пением птиц. Он не беспокоился о том, что его могут достать очередные ребята, которые хотят выглядеть крутыми, издеваясь над немым мальчиком, выкидывая его ингалятор в мусор, портя вещи, оскорбляя и избивая. Мысли об этом всегда угнетали, но здесь всё казалось каким-то… Мелочным. Незначительным. Здесь, в этом саду, было безопасно, тихо и спокойно. Но потом Эдди заметил комнату. Вместо одной из стен — решётка, вместо красивых обоев — голые стены с одинокой картиной, а вместо мебели — долговязый парнишка с непослушными угольными кудряшками и нелепыми, чуть большеватыми по размеру очками на носу.       — Привет! — воскликнуло тогда это лохматое чудо, улыбаясь и обнажая передние зубы с еле заметной щербинкой. Вот так и началось их общение. Ричи, как он сам представился, был с ним добр, от него веяло позитивом и добротой, а не неприязнью, как от других. Он без умолку болтал каждую их встречу, не требовал ничего от Эдди, был доволен кивками и покачиванием головой, а также звал веснушчатого таким милым прозвищем, что после каждого такого обращения щеки Каспбрака краснели от смущения. «Подсолнух». Эдди ни секунды не сомневался в реальности своего нового друга, ведь он мог касаться руки кудрявого через решётку, мог слышать его голос и смех, видеть растянутые в улыбке пухлые губы. Внутри всё трепетало от нежности, благодарности и простого желания быть рядом. И было ужасно больно расставаться на целый год после семи встреч в том саду.       После первых семи ночей их общения, когда на восьмую Ричи не приснился ему, Эдди проплакал три или четыре дня, засыпая и просыпаясь в слезах, каждый раз перед сном надеясь очнуться в саду, увидеть впереди решётку, комнату с голубыми стенами, натюрморт с фиалками в вазе и своего друга в центре комнаты. Каждый раз он надеялся услышать это звонкое «Привет, Подсолнух!», каждый раз надеялся дотронуться до чужой руки. И это произошло вновь. Спустя год они снова оказались там, и Эдди в слезах бросился к решётке, а Ричи просто пытался успокоить его, при этом умудряясь материть преграду между ними, из-за которой не мог обнять друга. О да, Эдди мечтал о том, что когда-нибудь они смогут обняться.       Брюнет сообщил о своём решении выучить язык жестов, и шатен был счастлив слышать это. Казалось, что всё налаживалось: мама смогла подыскать ему школу для детей с дефектами речи, где Каспбрак был не один такой. Он даже смог найти себе приятеля! Но, несмотря на это, Ричи всё ещё был самым дорогим для него человеком.       Их вторая неделя, проведённая вместе, закончилась, что было довольно ожидаемо. В следующий год Эдди пришлось довольно туго: его астма немного ухудшилась, отношения с мамой становились натянутыми, а учителя начинали недолюбливать своего ученика в силу частых пропусков из-за постоянных походов по врачам. Но потом Ричи появился снова, и Эдди стало значительно лучше и легче.       Он подмечал то, как с каждым разом взрослеет друг. Кудри отрастали и вились ещё сильнее, конечности и тело удлинялись, лицо становилось более овальным и взрослым. Единственные вещи, что были неизменными — его шутки, гавайские рубашки, нелепые очки и ласковая улыбка.       Прошло шесть лет с их первой встречи, и прямо перед тем, как они должны были встретиться, Эдди узнал от мамы новость, которая его не порадовала: школу для детей с дефектами речи закрыли. Каспбраку предстояло вернуться в обычную, общеобразовательную. А потом, когда настала та самая ночь, Ричи не появился. Эдди могло присниться что угодно, но только не тот сад, только не та комната с голубыми стенами и металлической решёткой. Эдди просто не мог повлиять на это. Казалось, что этих шести лет просто не было…       День, когда Эдди должен был пойти в новую школу, стремительно приближался. Время пролетело слишком быстро, кажется, будто он закрыл глаза в кровати, а открыл, следуя за учительницей к кабинету и сжимая в руках блокнот и карандаш. Вряд ли кто-то из новых одноклассников знает язык жестов, придётся общаться через блокнот. Внутри всё сжималось от волнения и страха, руки мелко-мелко подрагивали, а во рту скапливалась вязкая слюна. Каспбрак списал это на смену обстановки.       — Здравствуйте, класс, — начала преподавательница, открыв дверь и пройдя внутрь, коротко оглянувшись на Эдди. — Это ваш новый одноклассник. Представься, пожалуйста, — в конце она обратилась уже к астматику, который кивнул и перевернул страницу блокнота, показывая написанное так, чтобы всем было видно.

«Меня зовут Эдди Каспбрак, я немой и теперь буду учиться с вами».

      Эдди окинул взглядом сидящих за партами учеников, а потом остановился на парне, сидящем за второй партой среднего ряда. Сердце пропустило удар, а потом забилось в два раза чаще. Кудрявые волосы, гавайская рубашка, до боли знакомые глаза, пухлые губы, россыпь бледных родинок на руках… Ричи.       Тозиер смотрел на Эдди, а Эдди смотрел на него, едва сдерживая слёзы. «Он настоящий», — промелькнуло в их головах одновременно, как будто они делили одни мысли на двоих. Одноклассники задали несколько вопросов шатену, а он быстро писал краткие ответы в своём блокноте. Наконец, учительница посадила немого на первую парту и начала урок. «Я поговорю с ним после урока», — подумал Ричи, подмечая, что почти весь класс глазеет на новенького, из-за чего внутренности опалило гневом. «Хотел бы я сейчас достать мантию-невидимку и спрятать его от их глаз…»       Занятие кончилось, ученики высыпали из класса, не мучая Каспбрака вопросами. Сам парень неторопливо собирал учебники в рюкзак, поэтому Тозиер подошёл к нему и прокашлялся, чтобы привлечь к себе внимание.       — Привет, — тупо произнёс он. Эдди повернулся и поднял глаза, глядя на брюнета снизу вверх. Теперь, когда он вытянулся ещё сильнее, а астматик подрос за год только на сантиметр, их разница в росте была ещё более заметной. Ричи набрал в лёгкие воздуха и продолжил. — Я, мм… Мы можем поговорить? В библиотеке, например… Библиотекарь пьёт чай вместе с секретарём на складе, поэтому там никого нет… — и замолк. Эдди хотел было достать блокнот из рюкзака, но курчавый прибавил:       — Я знаю язык жестов… Эдди.       Тот с приоткрытым ртом смотрел на очкарика, который неловко мялся перед ним и немного заикался.       — «Хорошо, давай поговорим», — показал жестами парень, мягко улыбаясь. Ричи выдохнул.       — Да. Хорошо… Отлично! Пойдём, — всё ещё пребывая в ступоре, Тозиер взял его за руку и повёл к библиотеке. Эдди просто пялился на их соединённые руки и медленно краснел, раздумывая о том, что ощущения от касаний отличаются от тех, что были во сне.       Дошли они в полном молчании. Ну, то есть, Эдди, конечно, не мог говорить, но он и не хотел этого делать. Это было именно молчание. В библиотеке пахло пылью, книгами и чем-то медовым, наверное, освежителем воздуха.       — Для начала, представлюсь. Ну, знаешь, на всякий случай… Ричи Тозиер, — произнёс брюнет, усаживаясь на стул за одним из длинных столов. Шатен сел на соседний стул и кивнул. — В общем, ты, мм, снился мне каждый год примерно в это время, ну, то есть… — он нервно облизнулся. — В мае. Ты впервые приснился мне в одиннадцать. Мы общались во снах неделю в год, и там ты, как бы, тоже был немым… — кудрявый замолк, а потом спохватился и протараторил, — Ну, я, типа, понимаю, что это звучит, как бред сумасшедшего, но… Боже, мне лучше замолчать и послушать твой ответ, да? — он закрыл лицо руками и испустил протяжный полустон-полувыдох.       Эдди расплылся в улыбке.       — «Я… Ты тоже снился мне. Комната с решёткой и голубыми стенами. Ты стоял там, а за твоей спиной ещё картина была. С цветами. А я был в саду, и мы общались через ту решётку. Ты… Ты помнишь?» — показал Эдди, перед этим тронув Ричи за плечо, чтобы тот обратил на него внимание.       — Да. Да, я помню. Это… О господи, Эдди, это правда ты, Подсолнух! — Тозиер сидел пару секунд в ступоре, а потом промямлил это и кинулся в объятия Каспбрака, зарываясь лицом в его мягкие, шёлковые волосы. Сам шатен обхватил руками талию друга и тыкнулся носом в его грудь, ощущая долгожданное расслабление. Напряжение ушло, и только сейчас астматик мог не сдерживать эмоции. Поэтому он заплакал, тихонько шмыгая носом и изредка всхлипывая. Он был так счастлив этим объятиям… Это их первые объятия. Чувствовать, как на твоей спине смыкаются чужие руки, а макушку щекочет дыхание любимого человека, было лучшим, что чувствовал за свою жизнь Эдди. Все воспоминания, связанные с Ричи, были самыми счастливыми в его жизни. Самыми лучшими.       Они сидели в библиотеке, обнимаясь и плача, пока слёзы не перестали течь по щекам, а дыхание не нормализовалось. Это был такой тёплый и уютный момент, что хотелось навечно застыть во времени, чувствовать это всегда. Но, увы, такое невозможно. Эдди нехотя отстранился, чтобы сказать то, что давно хотел.       — «Я очень рад, что ты есть в моей жизни. И это прозвище… Подсолнух, имею ввиду! Оно мне нравится тоже. Потому что его мне придумал ты. Я счастлив, потому что вижу тебя не во сне, а наяву, и я могу касаться тебя, и обнимать столько, сколько захочу… Это правда важно для меня. ТЫ важен для меня! Я скучал, Ричи», — Эдди жестикулировал немного резко, но это было из-за эмоций, льющих через край. Он так любил этого курчавого парня, что просто не мог сдерживаться.       — Эдди, ты такой… Такой… Прекрасный! Я тоже скучал по тебе, думал каждый божий день, и… Я не могу найти слов, поэтому просто обниму тебя! — Тозиер снова притянул к себе красного, как рак, шатена, коротко обнимая. Ему пришлось отпустить его, потому что прозвенел звонок на урок.       Они взялись за руки по инициативе Эдди.       К двери кабинета парни подошли в полном молчании, смущённые и задумчивые. У самой двери Эдди остановился и дёрнул Ричи за край рубашки, потупив взгляд.       — Что такое, Подсолнух?       — «Мне страшно. Что, если меня не примут здесь? Что, если будут снова издеваться?..» — начал немой, а потом вскинулся и со страхом в глазах закончил: — «Ты же не оставишь меня?!»       — О боже, милый, конечно нет! Ты думаешь, я в состоянии тебя бросить? Эдди, — брюнет взял его ладони в свои руки и мягко улыбнулся, едва заметно, лишь уголками губ. Эта улыбка успокаивала. — Мне незачем бросать тебя. После всего, что мы пережили, я не смогу сделать этого даже под дулом пистолета! Ты — самое дорогое, что у меня есть. Я люблю тебя, солнышко, и за тебя я побью любого задиру.       Эдди растроганно улыбнулся. «Только не плачь, только не плачь», — подумал он, а потом зажмурился, встал на носочки и клюнул Ричи губами в щёку, хватая его за руку после этих действий. А сам Тозиер после этого поцеловал Каспбрака в висок и зашёл в класс вместе с парнем, счастливо улыбаясь.       Сдаётся ему, теперь всё будет хорошо, и вместо семи майских ночей у них будет целая вечность.